Шепот
Шрифт:
Однако как мог человек, прощающий так, как он, беспокоящийся о своей семье, дать волю своей ярости? Подобно этому вечеру, подобно всем другим внезапным вспышкам ярости в течение многих лет? Казалось, ее жизнь с Робертом была подвержена погодным колебаниям: то все кругом многие месяцы залито солнечным светом, то вдруг поднявшийся шторм повергает все в темноту. И так же быстро, как возникал, шторм проходил, оставляя память, ослабевающую на расстоянии, вместе с надеждой, что на этот раз это последняя вспышка.
Дети никогда этого не знали и не должны были знать.
Особенно Энни, Энни так ранима, она никогда не должна знать! Она была сделана из другого теста и с самого начала была трудным ребенком. И хотя она уже выросла, но до некоторой степени осталась все такая же: ребенок настроения, который мог быть по-детски добрым или странным образом взрослым; каждый чувствовал тогда, что она видит его прямо насквозь без малейших уловок и отговорок. Однако она очень плохо училась в школе. У нее был излишек веса, и она была неуклюжей в спорте, хотя Роберт делал все возможное и пытался с трудом учить ее. Втайне она была его разочарованием, Линн это знала. Его ребенок, которому не было еще и девяти, вообще не выражал ни малейшего желания и старания делать что-либо хорошо!
Все обилие его любви было направлено на Эмили, так похожую на него, крепкую, уверенную, компетентную во всем от математики до тенниса. Кроме того, в свои пятнадцать лет она уже очаровывала мальчиков. Жизнь должна быть легкой для Эмили.
«Мои дети… О, Боже, если бы не они, – кричала Линн про себя, – я вообще не вернулась бы домой. Я села бы в самолет и полетела, полетела – куда-нибудь, в Австралию». Но это глупо. Глупо рассуждать о невозможном. А если бы она запаковала его костюм, ничего бы этого не случилось. Это ее собственная ошибка…
Становилось холоднее. Сильный ветер подул внезапно с озера. Он стремительно промчался сквозь деревья и принес с собой острый аромат северной весны. Засовывая руки еще глубже в карманы от холода, Линн сильнее запахнула пальто на груди. Ее щека дрожала.
Вот уж глупо, с ее стороны, сидеть здесь, дрожа от холода, и дожидаться, когда ее ограбят. Но у нее было очень тяжело на душе, и она не могла или не хотела сдвинуться в места. Если бы здесь была другая женщина, чтобы увидеть сегодня вечером ее горе! Хелен или Джози, мудрая, добрая Джози, лучшая подруга, которая когда-либо была у Хелен или у нее. Они называли себя «тремя мушкетерами».
– К нам переводят нового человека в качестве помощника по маркетингу, сказал Роберт однажды более чем семь лет тому назад. – Брюс Леман из Милуоки. Еврей, и очень приятный, но я не в большом восторге. Он удивляет меня своей неделовитостью! Слабак. Трудно описать, но, когда я вижу это в человеке, мне становится не по себе, хотя тебе он понравится. Он много читает и коллекционирует антикварные вещи. Его жена социальный работник. Детей у них нет. Ты позвонишь им и пригласишь к нам домой. Это будет правильно.
Это стало началом их дружбы. «Если бы я только могла поговорить с ней сейчас, – подумала Линн. – Однако если бы такой случай представился, я, вероятно, не смогла бы сказать Джози правду. Что касается
Линн вся продрогла. Ее сердце бешено колотилось. Из фиолетовой тени за светом ламп появилась неряшливая женщина, пьяная или наркоманка. Она подошла к ней, шаркая, и остановилась.
– Сидишь одна в темноте? У тебя подбитый глаз, – сказала она, всматриваясь пристальнее. Когда она дотронулась до руки Линн, Линн, сжавшись от ужаса, всмотрелась в старое, печальное, грубое лицо.
– Я полагаю, ты налетела на дверь. На дверь с кулаками. – Женщина засмеялась и уселась на лавочку. – Ты должна быть осторожней, моя дорогая.
Линн встала и побежала к улице, где еще продолжалось движение. Женщина так испугала ее, что, несмотря на холод, она вспотела. Ей ничего не оставалось как вернуться в гостиницу. Когда лифт остановился на ее этаже, она почувствовала импульсивное желание повернуться и спуститься вниз. Но не могла же она ночевать на улице. А, возможно, Роберт так сердит, что не может даже находиться в комнате. Она вставила ключ в замок и открыла дверь.
Роберт сидел на кровати, закрыв лицо руками. Увидев Линн, вскочил.
– Я искал тебя повсюду. Уже полночь, – закричал он. – Далеко за полночь. Ради всего святого, где ты была? Я искал тебя везде в гостинице, вверх и вниз по улицам, везде. Я подумал – я не знаю, что я подумал. – Его лицо было измучено, а хриплый голос дрожал. Он обезумел от горя.
– Какая разница, где я была?
– Я не знал, что ты могла сделать. Я был в ужасе.
– Напрасно. Со мной все в порядке, – сказала она.
Когда Линн сняла шарф и подошла к лампе, Роберт отвернулся. Он встал и подошел к окну, вглядываясь в темноту. Внезапно она почувствовала стыд за него, за себя, за мистера и миссис Роберт Фергюсон, почтенных и уважаемых родителей и граждан.
Через минуту, все еще стоя к ней спиной, он сказал:
– Я вспыльчив. Иногда я чересчур реагирую. Но я никогда на самом деле не причинял тебе вреда, правда? Иногда небольшой шлепок, только и всего. И как часто я делал это?
Достаточно часто. Хотя и не слишком часто. Однако муки унижения продолжались гораздо дольше, чем мгновенная физическая боль. Следы унижения в душе оставались гораздо дольше, чем синяки на ее руках. Глубокий вздох вырвался из глубины ее сердца.
– Когда это случилось в последний раз? – спросил он, как бы оправдываясь. – Я не думаю, что ты можешь даже вспомнить, это было так давно.
– Нет, нет, я могу вспомнить. Это было на последней неделе Благодарения, когда Эмили не было дома до двух часов дня и ты был в ярости. И после того, как мы обсудили это подробно и ты был так огорчен, я думала, что это, должно быть, на самом деле последний раз и что мы покончили со всем этим.
– Я очень хочу, чтобы было так, – ответил он, все еще оправдываясь. Но мир, в котором мы живем, несовершенен. Происходят вещи, которые не должны произойти.