Шепот тьмы
Шрифт:
Адья и Маккензи приходили и уходили, тайком пили кофе, приносили книги, просматривали ограниченный выбор каналов на телевизоре, пока солнце не опускалось за горизонт и медсестры не заходили, чтобы отправить их домой.
Каждый день она искала его. Колтона Прайса, стоящего в ее дверях. Его высокомерное пожатие плечами, золотой блеск часов, осторожная улыбка. Каждый день солнце всходило и заходило без единого слова.
– Он другой, – сказала ей Маккензи, открывая нетронутую упаковку с яблочным пюре Делейн. – Тише.
По телевизору в голубых тонах показывали больничную
– Что ты имеешь в виду?
– То, что произошло с вами двумя в Святилище, как-то изменило его. – На подносе между ними лежали три карты Таро с золотой окантовкой. Верховная жрица, Влюбленные. Скелет на белом коне, кости в красном одеянии. – Это как будто забрало часть его. Я больше не могу его разглядеть. Нет ауры. Нет энергии. Внутри нет ничего, кроме тишины.
Цветы прибывали. Одни за другими, без открыток, без комментариев и без конца. Они приходили в вазах и в бумажных упаковках, в толстых шелковых бантах, сверкающих нитях и взрывах красок. Каждый день ее окружали огромные стеклянные сосуды с розами и лилиями, маргаритками и сладко пахнущими гвоздиками.
И вот, однажды, один-единственный асфодель.
Она смотрела на него, крутя в своих руках. Она думала о демоне с лицом человека, о мальчике, превратившемся в бога, о широком, ровном поле асфоделей. Она закрыла глаза и пыталась справиться с пустотой в груди, пока, не в силах бороться с сонливостью, вызванной тразодоном, наконец, не задремала, разминая в ладони белые лепестки.
Впервые за долгое время она спала без сновидений.
Натаниэль Шиллер был похоронен в четверг. День был ярким и холодным. Земля была покрыта свежевыпавшим снегом. Делейн стояла возле колумбария, где собралась его семья, и смотрела, как они прощаются. Его мать была крошечным черным пятном на фоне зеленой стены арборвита, с прямой спиной и сердцем в руках. Со своего места Делейн не могла слышать священника, но она никогда не умела находить смысл в звуках, поэтому задержалась во время молчаливой службы и тихо попрощалась с ним, ее сердце сжалось до боли.
Вдруг ей показалось, что она увидела вспышку темноты под снежными снопами соседнего вяза. Но когда она присмотрелась, там ничего не было. Только глубокий след, исчезающий за насыпью.
Когда все закончилось, Делейн пробралась через снег по щиколотку и вернулась к разрытой дорожке, проходя мимо усыпанных цветами могил. Она не направилась к своей машине. Вместо этого продолжала идти дальше, ее сапоги были мокрыми, а пальцы ног онемели от холода. Она знала, куда идет, – туда, куда ходила почти каждый день с тех пор, как врач признал ее годной к выписке.
Могила Лиама Прайса была недалеко. За поворотом. Вдоль вершины холма. Под толстыми красными ягодами поникшего тиса. Обычно она стояла одна и слушала зимнюю трель кардиналов, далекий звон колокола на церковном дворе. Плотно закутавшись в пальто, она оставляла цветы на снегу. Одна.
Сегодня кто-то уже был рядом.
Она увидела его раньше, чем он увидел ее: воротник поднят к горлу, пальто подхвачено порывом ветра. С такого расстояния он выглядел совсем как тот Колтон, которого она помнила, – плоские
Колтон не посмотрел на нее, когда она подошла, хотя Делейн могла сказать, что он почувствовал ее. Она держала дистанцию, стук каблуков затих в нескольких футах от нее. Несколько мгновений они стояли в полной тишине. Никто из них не говорил, оба наблюдали. Идеальное отражение того, как все начиналось, в сонной тишине лекционного зала, с ее замиранием сердца и остывающим кофе на его столе.
Она полюбила его в тишине. Теперь, в тишине, она любила его по-прежнему.
Она изучала его профиль. Он изучал небо. Его дыхание выглядело напряженным, словно он пытался напомнить себе, что должен это делать, как Нейт Шиллер однажды притворился, что моргает.
– Спасибо за цветы, – сказала она, когда стало ясно, что он не собирается говорить. – За все. Даже за розы.
Он помолчал.
– Асфодель был моим любимым.
И снова он ничего не сказал.
– Я приходила сюда каждый день, надеясь, что однажды ты придешь. – Ее голос прозвучал между ними, его эхо заглушил падающий снег. Ветер поднялся, взъерошив его кудри, и он закрыл глаза. – Я чувствую себя по-другому, – сказала она. – С тех пор, как ты вернул меня. Как будто из меня извлекли какую-то маленькую частичку.
Он, наконец, заговорил, и это было похоже на милосердие.
– Со временем это чувство пройдет.
– А тебе уже стало легче?
Колтон взглянул на нее, и она увидела в его глазах черное, бесконечное нечто. Медленно он сказал:
– Не в этот раз.
Она сделала шаг к нему, и он напрягся. От этого взгляда Лейн остановилась. Даже в перчатках кончики ее пальцев казались невероятно холодными.
– В ту первую ночь, когда я пришла к тебе домой, – сказала она, отчаянно желая удержать его рядом с собой. – Я попросила тебя впустить меня, ты открыл дверь так быстро, что я подумала: она может разлететься в щепки.
– Да. – Он сглотнул.
– А потом в аэропорту, – начала она, – с твоими часами…
– Да, – повторил он, прежде чем она закончила.
– Я еще ничего не сказала.
– Это не имеет значения, – сказал он. – Ответ на твой вопрос – да. Да, и да, и да.
Она все равно задала его.
– У тебя есть выбор? Когда я говорю тебе что-то сделать?
Колтон смотрел на небо, откинув голову назад, разматывая шарф. Солнце было окольцовано ледяной короной, воздух был наполнен предвестием нового снегопада. С немалой долей насмешки он сказал:
– Свобода воли – это человеческая черта.
– О. – Делейн подумала о тяжести кости в своей руке. О том, как он сказал ей, что Уайтхолл больше не может его контролировать. – Но ты не подчиняешься никому. Только мне.
– Только? – У него вырвался звук, похожий на насмешку. Он все еще не смотрел на нее. – Ты властвуешь над мертвыми, Делейн.
Она сдержала улыбку, почувствовав облегчение от того, что его воинственность утихла. Ощущение чего-то знакомого, всплывающего на поверхность сквозь тихие воды. Она приблизилась, желая, чтобы он посмотрел в ее сторону.