Шепот тьмы

Эндрю Келли

Рядом промчалась машина. Солнце скрылось из виду, заставив чугунные фонари подмигивать один за другим. Сонные коричневые камни зажглись как спички, заливая радостным светом всю дорожку, усаженную кленами.

Только один дом оставался темным.

Мысль о том, что Колтона Прайса может вообще не быть дома, подтолкнула ее к движению. Она постучит, он не ответит, и тогда Лейн уедет тем же путем, каким приехала: пешком, в панике на поезде, в вонючей жаре. У нее будет более чем достаточно сил, чтобы оставаться в ярости на него

в течение нескольких дней.

Она поднялась на крыльцо и трижды постучала в дверь. В ответ на ее стук воцарилась тишина.

Она прислонилась к двери, чтобы лучше слышать – это было привычное поведение, но она не могла услышать ничего за деревом, даже если бы и постаралась, – и постучала снова. И снова дверь осталась закрытой. В доме было темно и тихо, как в могиле.

Только Делейн собралась постучать в третий раз, как дверь резко распахнулась. Она расширилась лишь на небольшую часть – ровно настолько, чтобы Колтон смог протиснуться в щель. Он был одет в белую кофту и джинсы, на ногах – носки. Его глаза были настороженными, челюсть неоправданно напряжена, как будто она без предупреждения появилась на пороге его дома, а не пришла по приглашению.

– Я здесь, – сказала она немного возмущенно.

– Я вижу. – Он не пригласил ее войти. На улице за ее спиной пронеслась машина, окна вспыхнули в свете фонарей.

– Ты собираешься заставить меня простоять здесь весь вечер?

– Конечно, нет, – сказал он. Затем добавил: – Да. Вообще-то, да – сегодняшний вечер мне не подходит».

– О. – Удивление сменилось раздражением. – Ты серьезно.

– Я бы хотел, чтобы это было не так, – сказал он, прислонившись виском к краю двери.

Еще одна машина проскользнула мимо, визжа колесами. Ее раздражение переросло в первые зачатки гнева. Стараясь сохранить ровный голос, она сказала:

– Я проделала весь этот длинный путь по твоему желанию.

– Поверь мне, – начал он, – я прекрасно это понимаю. Я…

Она подняла руку, чтобы заставить его замолчать.

– Я не хочу показаться грубой, но мне ни за что не проделать весь путь обратно в общежитие, не зайдя хотя бы в туалет, поэтому мне нужно, чтобы ты открыл дверь и впустил меня.

К ее удивлению, он сразу же потянул дверь на себя, движение было рефлекторным. Как будто она ударила по его сухожилию молотком, и он дернулся в ответ.

Из прихожей хлынула темнота. Колтон прижался к раме, его костяшки пальцев побелели, а взгляд был обвиняющим – как будто она сама толкнула дверь.

– Хорошо. – Ее дерзость сдулась, как воздушный шарик. – Я не ожидала, что ты так поступишь.

Он угрожающе молчал в ответ. Неуверенно, на цыпочках, она переступила порог, стараясь держаться от него так далеко, как только могла. Она не успела сделать и полшага, как остановилась. Просторный зал был тускло освещен, на белых стенах плясали отблески дюжины мерцающих свечей, медленно таявших на деревянной

скамье в холле.

Это было прекрасно. Это было изысканно. И, как она отметила с быстро нарастающим ужасом, ужасно романтично. Дверь с щелчком закрылась, и она обернулась к Колтону: он стоял в нескольких футах перед ней, длинные пальцы были переплетены на его макушке. Черты лица, освещенные снизу, были суровыми и страдальческими, как на иконе.

– Что это? – указала она рукой на алтарь.

– Долгая история, – мрачно ответил он.

– Ты… – Она запнулась и нахмурилась, глядя на трещащее пламя. – Это какой-то жест?

Взгляд, которым Колтон одарил ее, был глубоко страдальческим.

– Что за жест?

– Ну, знаешь, – сказала она. – Жест.

В глазах Колтона расширились зрачки, и он сжал пальцы перед губами, набираясь терпения.

– Я не подкатываю к тебе, Уэнздей.

Его ответ нанес сокрушительный удар. Униженная, она ругала себя за то, что вообще заговорила об этом. Ей следовало молчать. Ей следовало проигнорировать свечи. А еще лучше, ей следовало остаться в кампусе, где было тепло и хорошо освещено и где не было Колтона Прайса.

Притворившись равнодушной, она спросила:

– Ты собираешься вызвать демона?

– Нет, – в его голосе послышались нотки раздражения.

– Проводишь спиритический сеанс?

– Нет, – повторил он.

– Ты все свои занятия проводишь в темноте?

– Господи. – Его глаза были слишком черными, черты лица слишком резкими. В церковном мерцании холла он выглядел почти античным. – Если я скажу «да», ты оставишь это в прошлом?

– Конечно, – сказала она, осознавая, что он смотрит на нее. – Я отпущу это.

– Замечательно. – Он направился вперед, маня ее за собой. – Давай приступим к работе. Сегодня утром в кафе я видел твои записи по расчетам. Думаю, мы начнем с них.

Колтон оказался таким же прекрасным репетитором, как и помощником преподавателя. Его записи были образцом трудолюбия. Все предметы были скрупулезно помечены, страницы аккуратно пронумерованы, каждая тетрадь упорядочена по алфавиту и цвету до уровня помешательства. Каждый вечер они уединялись и занимались до глубокой ночи, перебирая его папки, достойные стенографистки, пока ей не удавалось заполнить значительные пробелы в своих тетрадях всем, что было в его.

Ночь за ночью знания начинали становиться на свои места. Незаконченные мысли приобретали конкретные очертания. Неработающие формулы становились решаемыми уравнениями. Неправильно написанные слова превращались в разборчивую латынь. За широким окном гостиной Прайса мир менялся. Листья на старых кленах стали хрупкими и потемнели до цвета крови. В воздухе повеяло прохладой, от которой невозможно было избавиться, ветер стал превращаться в стрелы, достаточно острые, чтобы заставить стекла дребезжать.