Шелковый путь
Шрифт:
Одна только мать, ни о чем другом не думая, пребывала в печали, уже мысленно прощалась с сыном, вздыхала, нежно целовала его в щеки, что-то шепча про себя. Она отнесла в коляску мотоцикла большой бурдюк с кумысом. Объемистый коржун Тойлыбая туго набила домашней снедью: вяленым мясом, грудинкой, куртом… Без конца твердила сыну, чтобы он держался, как большой, и не плакал, когда они расстанутся. Набила его карманы сушеным сыром-иримщиком, золотистым и пахучим, приговаривая: «Проголодаешься в дороге, погрызи на ходу». Затем сама не выдержала, заплакала и вскрикнула жалобно: «Жеребеночек мой! Маленький мой!» Отец громко крякнул и стал ожесточенно стегать камчой по сапогу.
Дуйсенби, весь в слезах, сидел и трясся в коляске мотоцикла. С высокого
УМ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, НА БАЗАРЕ НЕ ПРОДАЕТСЯ
Перевод Г. Бельгера
В последнее время Устабай ходил сам не свой. И все началось с рассказа друга Муталифа по прозвищу Тарзан. Тот, вернувшись с базара, такое поведал, что Устабай вконец лишился покоя и даже перестал замечать, что творится вокруг. Попросит отец что-нибудь сделать, Устабай не расслышит или сразу забудет. Уроки учи не учи, все равно в голову не лезут. Поставят перед ним тарелку с супом, а он кладет туда сахар и начинает размешивать ложкой, думая, что это чай. Беда, да и только.
Ну, вот сегодня, например, мама послала его за чем-то к соседской старухе. А за чем послала, Устабай забыл уже на полдороге. И так думал, и сяк думал — нет, напрочь вылетело из головы. Одно только помнит: надо что-то принести. Потом решил, что, вероятно, маме понадобилась тыквенная бутыль из-под кумыса. Подхватив ее под мышку, вернулся домой.
Мать начала ругаться:
— Ты что, дырявая башка, совсем рехнулся? Я же тебя за цыганской иглой послала, а ты бутыль тащишь!
Нечего делать, понес Устабай бутыль назад. Идет, спотыкается, грустные думы душат: «И в самом деле дырявая башка. А все меня рассказ Муталифа-Тарзана с толку сбил…»
А рассказ был такой.
Поехал недавно Муталиф с отцом на знаменитый воскресный базар. Вырос он в горах, на безлюдье, и потому пестрый южный базар почудился ему одним из немногих чудес на свете. Как приехал на базар, так и рот разинул от удивления. Посмотрит направо — будто весь скот, крупный и мелкий, с верховья и низовья сюда согнали. Овцы блеют, коровы мычат, кони ржут — хоть уши затыкай. Посмотрит налево — лавки прогибаются под разноцветными коврами, паласами, дорожками, домоткаными лентами для юрт — аж в глазах рябит. Возбужденные торговцы что-то выкрикивают, покупателей зазывают, товар свой расхваливают. Все вокруг кипит, бурлит. В густой толпе, поотстав немного, Муталиф сразу же потерял отца из виду. Как раз в это время мимо юркнул патлатый парень в помятом клетчатом пиджаке. Сиплым голосом выкрикивал на ходу: «Ум продаю!.. Ум продаю!.. Кому нужен ум? Всего три рубля! Берите, покупайте! Ум за три рубля!»
Муталиф прислушался, насторожился. Нашарил в кармане несколько медяков, выпрошенных у отца на фисташки. На них, конечно, ума не обретешь. И все же не удержался, потащился за торговцем умом. Странным показалось только то, что никто не обращал на парня внимания. То ли у тех, кто толпился на базаре, своего ума было достаточно, то ли ум никто всерьез за товар не принимал — неизвестно. В это время из водоворота людей вырвался отец, схватил Муталифа за руку и увел с базара. Тут и торговец умом как сквозь землю провалился.
Вот об этом случае и рассказал Муталиф, вернувшись в аул. И рассказ этот потряс Устабая.
— Слушай, а как это — ум продавать? Купишь и сразу поумнеешь, что ли? — все допытывался он.
— А пес его знает! — по привычке сплюнул промеж зубов Муталиф.
— Неужели за три рубля можно вдруг обрести ум?
— А пес его знает!
— Это ведь здорово — за одно мгновение умным-преумным стать, а!
— А пес его знает!
Безразличие друга огорчило Устабая. Лучше бы он сам поехал тогда на базар. Он бы этого торговца не упустил. Рассказ Муталифа не выходил из головы. В мыслях
Сегодня, придя из школы, он убрал стойло, почистил ясли, подмел двор. Потом посидел на солнышке, предался приятным размышлениям, даже вздремнул малость. Какая досада! Купить бы у того торговца побольше ума, и тогда не надо каждый день на уроках сидеть, постные наставления слушать, под скакуном чистить, двор убирать, кизяк собирать. Валялся бы на мягкой подстилке в прохладной комнате, смотрел бы в потолок, спал бы сколько вздумается и ничего бы не делал. Ах, какая была бы благодать!..
И приснилось ему, будто он купил-таки ум на базаре. А тут как раз вернулся с работы отец, и Устабай дает ему умный совет:
— Давай-ка, отец, избавимся от коровы Пеструшки и коня-скакуна. Корову сдадим аулсовету на мясо, а скакуна отправим в табун. Пусть себе пасется на воле. Почему? Вот сейчас я все тебе объясню. Уж больно хлопотное это дело — скотину держать. Посуди сам: летом я не могу, как другие дети, на рыбалку ходить, по горам да оврагам бегать. Только и знаю, что сено косить под палящим солнцем. Потом это сено надо доставить домой. Осенью опять-таки хлопоты: глину месишь, саман делаешь, коровник ремонтируешь. Зимой в холод и в пургу за скотиной ухаживаешь, чистишь, скребешь, поишь, кормишь, во двор выгоняешь, присматриваешь, ублажаешь. И так изо дня в день круглый год ни покоя тебе, ни отдыха… А ради чего, спрашивается, все эти адские труды? Всего лишь ради того, чтобы забеливать чай молоком да один раз в году участвовать в скачках. Но, согласись, чай можно пить и без молока, ничего страшного в том нет. А приз на скачках пусть получают другие. Нам эта слава ни к чему. Нам покой нужен. В крайнем случае любоваться скачками можно и по телевизору. Зато одним махом избавимся от всех хлопот и волнений. Ничто и никто нас не связывает по рукам и ногам. Живем спокойно, спим спокойно. И мы по-настоящему свободные люди. Разве не так?
Отец слабо возражает:
— Мы ведь, сынок, в ауле живем, на земле сидим, как это можно не держать скотину? К тому же в наших магазинах не всегда купишь, что тебе надо.
Устабай твердит свое:
— Не забывай, отец, мы держим курс на стирание различий между городом и деревней. Я это сам прочитал в газетах. Скоро не останется никаких граней, никакой разницы. Нет же такого закона, по которому горожане могут рано ложиться, поздно вставать, при желании пить лимонад и смотреть телевизор, а жители аулов должны по самое горло утопать в хлопотах и заботах. Нынче все равны, отец.
Отец чешет затылок:
— А что, сынок, может, ты и прав. Из-за скотины и впрямь белого света не вижу. Мне что, больше других, что ли, надо? Или мало мне колхозной работы? Скакун мне и вовсе ни к чему. Зачем мне на старости лет слава? Без молока тоже проживу, мясо из конторы выпишу. Отныне покончу с хозяйством. Тебя послушаю. Уж больно умно ты рассуждаешь, сынок.
И, конечно, невдомек отцу, что ум этот сын купил на базаре…
Солнце начало припекать, и Устабай, разомлев, потащился в дом. В доме уютно, прохладно. Мать сготовила обед. Устабай торопливо проглотил суп с домашней лапшой и отправился в свою комнату. У окна, во всю длину стены, стоял огромный обшарпанный письменный стол, на нем стояло давно и безнадежно охрипшее радио, лежали неровными стопками книги и тетради. Устабай раскрыл учебник казахского языка, пробежал раза два правила склонения. С тоской подумал, что склонения следует выучить твердо, иначе, как сказала учительница, на всю жизнь останешься безграмотным. Да и вообще пора взяться за ум. В последнее время он слишком много бегает по аулу, уроки делает тяп-ляп, и учительница им недовольна. Слова ее, сказанные вчера, все еще как укор звучат в ушах: «Что с тобой творится, Устабай? Я-то думала, ты умный мальчик. А ты и правила не выучил, и упражнений не написал. Да еще хитришь, стараешься меня обмануть. Не годится, дорогой… не годится…»