Шелкопряд
Шрифт:
– Доркус Пенгелли? – спросил Страйк, и Нина смешливо ахнула:
– Ни за что не поверю, что ты читаешь такую дрянь! Вздымающиеся груди на фоне кораблекрушений?
– Мне просто имя запомнилось, – ухмыльнулся Страйк. – Рассказывай дальше про Уолдегрейва.
– Он увидел, что мимо его кабинета идет Лиз – и как грохнул дверью! А дверь – ты сам видел – стеклянная, чудом не разбилась. Закрывать дверь не было никакой нужды, Джерри это сделал демонстративно, все прямо вздрогнули. Вид у нее кошмарный, – добавила Нина. – У Лиз Тассел. Ужасающий. Будь она в силах, ворвалась бы к Джерри
– Она такая вспыльчивая?
– А ты сомневался? О ее вспыльчивости ходят легенды.
Нина посмотрела на часы.
– Сегодня в девять по телику будет интервью Майкла Фэнкорта, я собираюсь записать, – сказала она, наполняя их бокалы. К еде она так и не притронулась.
– Можно и посмотреть, – оживился Страйк.
Она бросила на него странно оценивающий взгляд, и Страйк догадался, что Нина прикидывает, в чем он заинтересован больше: выудить дополнительные сведения или насладиться ее по-мальчишечьи стройным телом.
У него опять зазвонил мобильный. За секунду-другую он сопоставил возможную обиду и вероятность получить нечто более существенное, чем Нинино мнение о Джерри Уолдегрейве.
– Прости, – сказал он, вытаскивая из кармана телефон.
Звонил его единокровный брат Ал.
– Корм! – воскликнул голос в трубке. – Зд'oрово, что ты позвонил, брат!
– Привет, – пресек его излияния Страйк. – Как жизнь?
– Все супер! Я в Нью-Йорке, только что увидел твое сообщение. Что тебе требуется?
Он знал, что Страйк звонит только по необходимости, но, в отличие от Нины, не обижался.
– Хотел в пятницу с тобой поужинать, – сказал Страйк, – но раз ты в Нью-Йорке…
– Да я в среду возвращаюсь, так что заметано. Давай я закажу столик?
– Давай, – сказал Страйк. – Только не где-нибудь, а в «Ривер-кафе».
– Понял тебя, – сказал Ал, не спрашивая почему: как видно, решил, что Страйк любит добротную итальянскую кухню. – Точное время пришлю тебе эсэмэской, лады? Жду не дождусь!
Страйк отсоединился и уже готов был принести свои извинения, но Нина вышла в кухню. Атмосфера, вне сомнения, накалялась.
34
Господи, что я сказал!.. Язык мой – враг мой!..
– Любовь – это мираж, – вещал Майкл Фэнкорт с телеэкрана. – Мираж, химера, иллюзия.
Робин сидела между Мэтью и своей матерью на выцветшем, продавленном диване. Шоколадный лабрадор дремал на полу перед камином, изредка постукивая хвостом по коврику. Робин клевала носом после двух почти бессонных суток, неожиданных стрессов и переживаний, но всеми силами старалась сосредоточиться на интервью Майкла Фэнкорта. Миссис Эллакотт, высказав оптимистическую надежду услышать от Фэнкорта какие-нибудь меткие фразы, подходящие для сочинения по Уэбстеру, вооружилась ручкой и блокнотом.
25
Перевод Р. Померанцевой.
– В
– Мы любим не конкретного человека, мы любим свое представление об этом человеке. Очень мало кто это понимает и способен принять. Людьми движет слепая вера в свои созидательные способности. По большому счету любовь – это всегда любовь к себе.
Мистер Эллакотт, у которого очки сползли на кончик носа, тихонько похрапывал, откинув голову на спинку кресла, ближайшего к собаке и камину. Трое братьев Робин незаметно ускользнули из дому. В субботний вечер приятели ждали их в «Бэй-Хорс», на площади. Джон приехал из университета специально на похороны, но не собирался ради жениха сестры отказывать себе в пинте-другой «Блэк-шип». Сейчас он сидел вместе с братьями за бугристым латунным столиком у открытого огня.
Робин подозревала, что Мэтью охотно составил бы им компанию, но опасался нарушить приличия. Теперь он вынужден был смотреть литературную передачу, которую не потерпел бы в своем доме. Просто взял бы да переключил без согласия Робин, считая само собой разумеющимся, что ей не могут быть интересны сентенции этого желчного типа. А Робин сейчас размышляла о том, как трудно испытывать симпатию к Майклу Фэнкорту. Изгиб его губ и бровей выдавал неистребимое высокомерие. Известный телеведущий слегка нервничал.
– А каков сюжет вашего нового…
– Одна из сюжетных линий такова. Главный герой понимает, что просто-напросто придумал свою жену, но, вместо того чтобы бичевать себя за глупость, стремится покарать женщину из плоти и крови, которая, как ему мнится, оставила его в дураках. Он жаждет мести, и вокруг этого строится повествование.
– Так-так, – вполголоса сказала мать Робин и взялась за ручку.
– Многие из нас… возможно, даже большинство, – вступил ведущий, – считают любовь очищающим идеалом, источником бескорыстных…
– Ложь во имя самооправдания, – перебил Фэнкорт. – Мы – млекопитающие, которым необходимо совокупление, необходимо стадо себе подобных. Защитный анклав семьи нужен нам лишь для выживания и размножения. Так называемого любимого человека мы выбираем по самым незамысловатым причинам: мой герой, например, отдает предпочтение женщине с грушевидной фигурой, что, по-моему, говорит само за себя. Любимый человек смеется или пахнет как наш отец или мать, у которых мы в детстве находили защиту, а все остальное экстраполировано, все остальное выдумано…
– Дружба… – Ведущий заметно сник.
– Будь у меня возможность заставить себя совокупляться с кем-нибудь из моих друзей мужского пола, я бы вел более счастливую, более творческую жизнь, – заявил Фэнкорт. – К сожалению, я устроен так, что мои желания устремлены на женскую форму, хотя и бесплодно. Вот я и внушаю себе, что одна женщина увлекает меня больше, чем другая, больше отвечает моим потребностям и желаниям. То есть я – существо многогранное, высокоразвитое, одаренное воображением – вынужден как-то оправдывать свой выбор, который базируется на самых низменных основаниях. Но эту истину мы похоронили под тысячелетним слоем собачьей чуши.