Шарло Бантар
Шрифт:
Тронсен-Дюмерсан не решался сесть без приглашения и стоял в ожидании, пока заговорит американец. Но Уошберн не торопился.
— Я пришёл по поручению господина Тьера, — начал Тронсен-Дюмерсан, тяготясь молчанием посла. — Вернее, я явился по вашему вызову.
Уошберн отложил газету в сторону и вдруг оживился:
— Да, да… Я хочу знать: когда будет покончено с бунтовщиками? Что поручил вам передать господин Тьер?
— Господин Тьер заверяет вас, что Париж будет очищен от коммунаров в ближайшие дни, даже если придётся потопить в крови всю столицу.
Но
— Слова, слова, одни слова! — сказал он с раздражением. — Французское хвастовство и легкомыслие, ничего больше! Господин Тьер кричал, что стоит только войскам ворваться в Париж — и через два дня наступит порядок. Но прошло четыре дня, а сопротивление коммунаров не только не сломлено, но, напротив, они дерутся с ещё большим упорством. Известно это господину Тьеру?
— Известно, — ответил Тронсен-Дюмерсан. — Господина Тьера не беспокоит возрастающая стойкость защитников баррикад. Это, правда, повлечёт за собой задержку, но тем самым, по мнению главы французского правительства, даст возможность уничтожить как можно больше революционеров и избежать таким образом повторения подобных бунтов в будущем. Для осуществления этой цели, говорит господин Тьер, есть смысл затянуть развязку ещё на несколько дней.
— Пожалуй, — вдруг смягчился Уошберн. — По сути дела, несколько дней не имеют большого значения. Я так и написал своему правительству в Вашингтон. А чтобы не было больше упрёков в том, что американское правительство ничего не делает для прекращения бойни на улицах лучшего из европейских городов, я предпринял кое-какие шаги. Сегодня утром я поручил моему секретарю сообщить членам Коммуны, что я мог бы содействовать примирительным переговорам между Парижем и Версалем.
Тронсен-Дюмерсан удивился. Он не мог поверить в искренность добрых побуждений Уошберна и не понимал, куда клонит американец.
— Но, как вы знаете, господин посол, французское правительство против всяких мирных переговоров с бунтовщиками.
— Ну конечно, знаю. Да я и сам не верю в успех этого начинания.
— С какой же целью вы всё-таки предприняли этот шаг?
Уошберн ответил не сразу.
— Я сделал это не по своему почину, — начал он. — Ко мне то и дело обращаются с просьбами, чтобы я взял на себя посредничество между Версалем и Парижем.
— Кто именно? — спросил, насторожившись, Тронсен-Дюмерсан.
— Не далее как вчера ко мне обратился журналист, шотландец Роберт Рид. Он призывал меня во имя человечности вмешаться, чтобы прекратить массовую гибель парижского населения.
— Рид писал об этом также и господину Тьеру. Журналист обращал внимание главы французского правительства на жестокости, якобы допускаемые нашими войсками при занятии отдельных районов столицы, — заметил Тронсен-Дюмерсан.
— И что же сказал на это господин Тьер?
— Он ответил, что с парижанами поступают как с бунтовщиками. Пусть сложат оружие, тогда приостановятся казни.
— По сути дела, я высказал ему то же самое… Теперь прусское правительство предлагает посредничество. Бисмарк недоволен, что
— Но переговоры не ускорят дела. Версальское правительство согласится прекратить военные действия лишь в случае полной, безоговорочной капитуляции инсургентов. Однако они не пойдут на это. Таким образом, посредничество Пруссии ничего не принесёт, кроме потери времени.
— Это не совсем верно, — возразил американский посол, оживившись. — Бисмарк знает, что делает. Переговоры породят у парижан надежду на мирный исход. Некоторые батальоны Национальной гвардии ещё верят в нейтралитет Пруссии. Они могут поверить в успех посредничества канцлера, и тогда ослабнет их непримиримость. Конечно, при переговорах не следует даже заикаться о капитуляции. Напротив, я бы считал нужным предложить приемлемые для парижан условия. Ведь это никого ни к чему не обязывает.
…На следующий день уполномоченный Уошберна передал правительству Коммуны условия соглашения, исходившие, по его заверению, от прусского правительства. Они гласили:
«Враждебные действия должны быть приостановлены с обеих сторон. Как правительство Коммуны, так и Национальное собрание переизбираются. Версальские войска оставляют Париж и размещаются на внешних укреплениях и вокруг них. Охрана Парижа возлагается на Национальную гвардию. Никто из лиц, служивших или служащих в армии Коммуны, не подвергнется никакому наказанию».
Столь благоприятные условия перемирия, исходившие от Америки и Пруссии, поколебали многих членов Коммуны.
Делеклюз и Бантар снова пытались разоблачить этот манёвр врага.
— Остерегайтесь обмана! — взывал военный делегат к товарищам. — Если мы согласимся на переговоры, враги будут повсюду кричать, что мы признали свою ошибку и готовы раскаяться. Если же начатые переговоры прервутся, они скажут, что мы сами не хотели примирения, и этим будут оправдывать свою жестокость. Они хотят ослабить нашу волю. Не поддавайтесь на провокацию!
Однако правительство Коммуны на этот раз не решилось отклонить переговоры о мире.
По предложению Уошберна, в Венсен, где находился уполномоченный Бисмарка, послали делегацию. В неё были избраны Делеклюз, Арнольд, Верморель и Вальян.
Когда они подошли к Венсенским воротам, национальные гвардейцы встретили их с недоверием.
— Как? — воскликнул начальник охраны. — В эту критическую для нас минуту враги проявят вдруг человеческие чувства? Кто этому поверит! Вы — безумцы или изменники, задумавшие бежать с поля битвы!
Делеклюз выступил вперёд.
— Мы выполняем наш общественный долг, — сказал он.
— Гражданин военный делегат, не будь вас среди членов делегации, я приказал бы всех арестовать, — последовал ответ начальника охраны. — Имейте же в виду, без пропуска, подписанного Комитетом общественного спасения, никто не пройдёт через эти ворота!
Четыре члена Коммуны, с военным министром во главе, не могли ни убедить, ни заставить охрану их пропустить — столь неправдоподобным казалось объяснение делегации о цели её путешествия.