Шапка

Войнович Владимир Николаевич

Секретарша вышла. Лукин еще долго смотрел в оставленную ему бумагу, потом поднял голову и, глядя на Ефима, спросил:

– Как дела, товарищ Рахлин?

Вчера был Ефим, а сегодня товарищ Рахлин.

– Никак,- пожал плечами Ефим, начиная сознавать, что генерал заманил его в ловушку.

– Что значит никак? На здоровье не жалуетесь?

– Не-ет,- Ефим решил держаться благоразумно.

– У психиатра давно не были?
– неожиданно спросил блондин и снова достал расческу.

– А вы кто такой?
– спросил Ефим.

– Неважно,- уклонился блондин.

Без скрипа отворилась дверь, и неслышной походкой

вошел некто в сером. Он каким-то ловким и неприметным движением кивнул всем сразу и никому в отдельности, проскользнул вдоль стены и сел позади Бромберга. Никто не вскочил, не всполошился, все даже вроде сделали вид, что ничего не произошло, но в то же время возникло едва заметное замешательство, перешедшее в напряженность, все словно почувствовали присутствие потусторонней силы.

Как только этот серый вошел, Каретников загасил сигарету, ткнув ее в горшок с фикусом, Соленый потушил свою о ножку стула, а Бромберг на цыпочках приблизился к столу Лукина и раздавил свой окурок в мраморной пепельнице перед самым носом генерала. Тот посмотрел на Бромберга удивленно, поморщился, отодвинул пепельницу и, обращась ко всем, негромко сказал:

– Товарищи, мы собрались, чтобы разобрать заявление присутствующего здесь Василия Степановича Каретникова, которое я сейчас зачитаю.

Каретников отошел от окна и скромно занял место позади человека в сером, а Лукин снял очки и, заглядывая в бумагу сбоку, стал читать. Ефим немедленно извлек из портфеля блокнот, ручку и, устроив блокнот на колене, стал торопливо конспектировать читаемое. Заявление Каретникова было написано в странном возвышенно-казенном стиле с претензией на художественность. Обращаясь к писательской общественности, заявитель сообщал, как, пользуясь его исключительной доверчивостью и постоянно оказываемым вниманием писателям младшего поколения, литератор Рахлин проник в его квартиру под предлогом ознакомления со своей новой рукописью. Рукописи он, однако, не предъявил, но просил потерпевшего употребить свое влияние для предоставления ему, Рахлину, незаслуженных льгот. Получив решительный отказ, вымогатель перешел от просьб к угрозам, а от угроз к действиям и совершил ничем не спровоцированное бандитское нападение самым безобразным и унизительным способом, в результате чего Каретников вынужден был обратиться к врачам, утратил трудоспособность и не может заниматься исполнением своих повседневных литературных, государственных и общественных обязанностей.

"Адресуясь к своим товарищам и коллегам,- заканчивал свое заявление Каретников,- я прошу разобрать поведение Рахлина, вынести ему соответствующую оценку и тем самым защитить честь и достоинство одного из активных членов нашей, в целом сплоченной и дружной, писательской организации".

Заявление было выслушано в скорбном молчании.

– Василий Степанович,- почтительно спросил Лукин,- вы имеете что-нибудь добавить к вашему заявлению?

– Я не знаю, что добавлять,- пожал плечами Каретников.- Палец нарывает, и меня уже кололи антибиотиками.

– Я бы, в таком случае, прошел курс уколов от бешенства,- бодро пошутил Бромберг, но его не поддержали, потому что шутка, ударяя по Рахлину, одновременно задевала Каретникова и в целом получилась сомнительной.

– Да вот так,- уточнил Каретников, смущенно улыбаясь.- Теперь я не могу писать, а завтра у меня районная партконференция, встреча с делегацией афро-азиатских писателей, потом секретариат, заседание

в Комитете по Ленинским премиям, сессия Верховного Совета. Как я туда пойду? Не могу же я там заседать в таком виде. Я, конечно, не хотел писать это заявление. Жена настаивала, чтобы я прямо звонил генеральному прокурору. Вероятно, так и следовало бы сделать, но мне, откровенно говоря, не хотелось выносить сор из избы и выставлять в дурном свете перед общественностью наш прекрасный и дорогой моему сердцу союз. Я надеюсь, что секретариат может защитить своего товарища и без вмешательства правоохранительных органов,- Василий Степанович бросил вопросительный взгляд на макушку сидевшего перед ним человека в сером и тихо сел.

– Конечно, можем,- решительно отозвался Лукин и тоже посмотрел на человека в сером.- Но, прежде чем разбираться, я должен дополнить заявление Василия Степановича тем, что эта скандальная история стала достоянием враждебной западной пропаганды. Я думаю, что некоторые из присутствующих слышали, что вчера одна зарубежная антисоветская радиостанция передавала...

– Я лично эти передачи никогда не слушаю,- сочла нужным заметить Наталья Кныш.

– Такую дрянь ни один порядочный человек не слушает,- от себя мрачно добавил Соленый. Лукин посмотрел на Ефима:

– Товарищ Рахлин, вы тоже ничего такого не слышали?

– Простите?
– Ефим оторвал от бумаги ручку и посмотрел на Лукина.

– Я вас спрашиваю,- повторил Лукин скрипучим голосом,- вы тоже ничего такого не слышали?

– Это ваш вопрос? Правильно? Сейчас, минуточку, я его запишу. Записал: "Вы тоже ничего такого не слышали?" - Поднял глаза на Лукина: Какого такого?

Лукин, слегка теряясь, посмотрел на человека в сером, перевел взгляд на Ефима.

– Вас спрашивают...- начал Лукин.

– Минуточку.- "Вас спрашивают..." - старательно занес он в блокнот и поднял голову.

– ...вас спрашивают, что вы можете сказать по поводу заявления... Да спрячьте вы свой блокнот!
– вышел Лукин из себя.- Мы вас не диктанты писать пригласили.

– "...не диктанты писать пригласили..." - записывая, повторил вслух Ефим.

– Товарищи, да это же хулиганство!
– закричал истерически Бромберг. Отнимите у него этот блокнот, или пусть он его спрячет.

– Ну зачем же, зачем же отнимать?
– сказал Черпаков иронически.- Надо оставить, пусть пишет. Пентагону, ЦРУ, "Голосу Америки" нужен же точный отчет.

Ефим слышал, что разговор принимает зловещее направление. Рука его начала дрожать, но он продолжал лихорадочно водить пером по бумаге. Хотя не успевал, потому что выступавшие заговорили одновременно. Кныш упрекала его в неуважении к коллективу. Шубин сказал, что был в Польше и видел следы преступных действий так называемой "Солидарности". Ефим записал это, хотя связи между собой и "Солидарностью" не уловил. Но точнее других был Соленый.

– Товарищи,- встал Соленый.- В повестке дня нашего заседания объявлено, что мы должны осудить хулиганский поступок Рахлина. Но это не хулиганский поступок. Это нечто большее. Ведь вы посмотрите. Василий Степанович Каретников является выдающимся нашим писателем. На его книгах, всегда страстных и пламенных, воспитываются миллионы советских людей в духе патриотизма и любви к своему отечеству. Своим поступком Рахлин вывел из строя руку, которая создает эти произведения. Почему он это сделал? Потому что ему не дали какую-то шапку?