Шапка Мономаха
Шрифт:
– Я тоже отец! И в моей стране сто двадцать миллионов отцов, детей, матерей и прочих родственников. А на другой чаше весов только одна жизнь, – отрезал, ничуть не устрашившись кулака, генерал Василицкий.
– А если бы это была жизнь вашей родной дочери? – жалобно теперь спросил и как бы одновременно попросил преподобный, в бессилии опустив разжатый кулак.
– Вы действительно думаете, что я стал бы колебаться хоть одну секунду? – презрительно взглянул на преподобного генерал.
– Вы – вряд ли. У вас вместо сердца одни охранные шестеренки с таймером, – вдруг неожиданно вступил в разговор Андрей Николаевич. – Есть на свете поступки,
– Насколько Я понимаю, – нарочно подчеркнул местоимение Василицкий, – наш уважаемый Владимир Владимирович этот подсчет уже произвел. Более того, он лицемерно завел речь о некоторых специальных самолетах в Австралию, которые будут спасать избранных. Если ему так омерзительно отменить проклятие шапки собственной рукой, отчего бы его семье тогда не разделить судьбу всего народа? И не покидать России? И не погибнуть вместе с ней?
– Если Лара и ее мать никуда не уедут, вы оставите меня в покое? – слабо цепляясь за последнюю надежду, спросил Ермолов. Это действительно будет справедливо. Они примут смерть все вместе, как и жили. Главное – Ермолову не придется убивать единственную дочь собственной рукой варварским, святотатственным способом.
– Нет, господин президент, этого недостаточно, – твердо постановил Василицкий. – Вы пойдете до конца, добровольно или принудительно, но это так.
– Вы предатель, генерал! Вы предаете нашу дружбу и меня, которого обязались охранять! – застонал Ермолов от собственной беспомощности. Это же надо, самый близкий ему человек, которому он доверил самое свое святое, теперь взял на себя роль его палача.
– Это вы предатель! – вдруг обиженно выкрикнул Василицкий. – Вы дали присягу народу и отказываетесь ее соблюдать! А я исполняю свой долг. Вашей безопасности ничто не угрожает, между прочим. И не забывайте, я в первую очередь слуга своего государства, а потом уже ваш!
– Я здесь народ, – опять вступил в разговор Андрей Николаевич. – И мне такая присяга от президента не нужна. Убить своего ребенка и не по Божьему веленью, а из-за прихоти бесовского демона, – это кощунство. Да гори оно огнем! Не хочу я жизни такой ценой.
– Вы вообще молчите! Вас только еще не спрашивали! – осадил Базанова генерал.
– Ну да. Народ должен, как всегда, безмолвствовать, – ехидно отозвался Андрей Николаевич.
– Вас лично, между прочим, никто не задерживает. И вас, преподобный отец, тоже, – не столько сказал, сколько приказал Василицкий.
– А нам господин президент велел остаться. И никуда не уезжать без его разрешения, – напомнил ему Базанов.
– Президент передумал. Если святой отец желает, то может, конечно, быть рядом для духовного напутствия. А вам тут болтаться нечего.
– А как же секретность? – спросил Андрей Николаевич. Ему не верилось, что его отпускают просто так.
– Какая секретность? – едва не засмеялся Василицкий. – По мне, так чем больше людей в курсе происходящего, тем скорее они заставят нашего уважаемого Владимира Второго поступить как ему должно. И следовательно, если вы желаете ускорить процесс, то орите себе на здоровье хоть на площади. Могу даже организовать вам прямой эфир на государственном телеканале или трибуну у Боровицких ворот.
– Вы
– Нет, нет, поезжайте отсюда, и поскорее, – попросил его Ермолов. – Вы дитя сущее, уж не обижайтесь. Которое играет спичками. А взрослым приходится потом тушить пожар. Я не могу сказать вам спасибо, это вышло бы чересчур. Но запомните: если бы это зависело от вас и было вам по силам, я никого иного и не попросил бы о помощи, дорогой мой Андрей Николаевич.
– Ну, довольно сантиментов. Нам с господином президентом предстоит тесное дружеское общение, и на все про все осталась одна неделя. Вас проводят, гражданин Базанов. А вы, преподобный, что решили?
– Володечка, я сейчас отъеду ненадолго в одно место. А потом непременно вернусь назад. Меня, надеюсь, пустят? – стараясь выглядеть смиренным, попросил преподобный Василицкого. Святой отец сейчас готов был на любое унижение, только бы его не разлучали с Ермоловым.
– Пустят. Когда вам будет угодно. – Генерал пренебрежительно, как безвредной, ничтожной мухе, кивнул согласно отцу Тимофею.
Когда эта никчемная парочка вышла вон, Василицкий вполне дружелюбно, словно ничего не произошло, посоветовал президенту:
– Идите-ка вы, Владимир Владимирович, спать. Утро вечера мудренее. Тем более я на вашем месте не стал бы сейчас давать повод к подозрениям со стороны Евгении Святославовны. Да и вообще в смысл происходящего ее посвящать не следует. Вы думаете, я изверг и садист? Вовсе нет. Я даже придумал, как вам помочь морально. Завтра же петербургский губернатор пригласит вашу жену для участия в благотворительном мероприятии, и вы дадите согласие. Конечно, обычно так не делается, но вы можете сказать, что это ваш сюрприз. Я думаю, Евгения Святославовна будет рада немного развеяться.
– Да-да, Женечке лучше будет уехать отсюда. Только боюсь, она не поверит в ваши сказки ни на грош. – Ермолов уже не сопротивлялся, а пассивно затаился, понимая, что в лоб ему генерала никак не перехитрить.
– У вас послушная жена, и она сделает то, что вы ей скажете, – успокоил его Василицкий. – А вам лучше прямо сейчас начинать привыкать к мысли, что никто, даже президент, временами не волен в выборе поступков. Осталась всего одна неделя до вашего дня рождения и, следовательно, до исхода седьмого года вашей невольной коронации. После в вашей власти меня расстрелять, повесить и вообще покарать любым способом, какой придет вам в голову. Но клянусь: пока я жив, я не отступлюсь и заставлю вас исполнить условия шапки.
Василицкий остался в резиденции, где фактически держал в заложниках президента и его дочь, и не намерен был покидать их до исхода рокового времени. Назавтра в правительстве начнется каша, особенно когда все встречи и дела главы государства в срочном порядке будут отменены. Но он твердо знал, что совместно со Склокиным удержит ситуацию в руках. Пусть случится буря в стакане воды, через неделю это не будет иметь ровно никакого значения. Потому что самого Василицкого скорее всего не будет тоже. Никогда Ермолов не простит ему этого страшного дела, и карьера его кончена.