Шрифт:
Глава 1. Справедливый конец
Площадь Справедливости встретила её тишиной. Не той благоговейной тишиной, с которой встречают героя, а тяжёлой, сытой — той, с которой толпа провожает зрелище. Арабелла Рейвенскрофт шла к эшафоту по мокрым камням, и каждый шаг отдавался в висках глухим, тошнотворным стуком.
Она искала взглядом знакомые лица. Не тех, кто придёт спасать — она уже давно не питала иллюзий, — а тех, кто должен был быть здесь. Должен был, по правилам этой жестокой комедии, которую она так старательно
Принц Адриан стоял у самого помоста, в парадном мундире, светлый, как на фамильном портрете. Его рука покоилась на руке Алисандры, и та, склонив голову к его плечу, смотрела на Арабеллу с выражением, которое приличествовало случаю: печаль, смешанная с облегчением. Идеальная вдова при живом женихе.
— Поднимайся, — шепнул стражник, и его голос прозвучал почти участливо. Он знал её раньше — в те времена, когда она проезжала по этим улицам в золочёной карете, и торговцы спорили, чья гильдия выставит лучший букет к её башмакам.
Арабелла поднялась по скрипучим ступеням, и дерево под ногами оказалось холоднее, чем камень. Палач — грузная фигура в чёрном — ждал у плахи, сложив руки на рукояти топора. Его лицо скрывала маска, но она знала, что под ней — лицо человека, которому заплатили серебром из королевской казны. Честный труд, ничего личного.
Ей позволили последнее слово. Это было в правилах. Король, старый и больной, всё ещё цеплялся за правила, словно они могли спасти его королевство от гниения.
— Я не убивала Деймона, — сказала Арабелла, и её голос прозвучал на удивление ровно. — Я хотела убить её.
Она кивнула в сторону Алисандры, и та вздрогнула — так естественно, так красиво, что Арабелла едва не рассмеялась.
Толпа молчала. Арабелла вдруг поняла, что им всё равно. Они пришли смотреть казнь, а не разбираться в мотивах.
Адриан сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным, но глаза смотрели на неё с тем же холодным спокойствием, с которым он всегда смотрел на её выходки.
— Ты всегда думала только о себе, Арабелла, — сказал он, и голос его не дрогнул. — Даже сейчас ты оправдываешься. Ты хотела убить невинную девушку из ревности. Ты не пожалела, что взяла яд. Ты пожалела, что он попал не в того.
— Я сожалею, — выдохнула она. — Сожалею…
— Слишком поздно, — отрезал Адриан. Он повернулся к Алиссандре, взял её за руку, и та улыбнулась ему — той улыбкой, которая всегда казалась Арабелле насмешкой. — Мы устали. Все устали от твоей глупости.
Устали. Да. Арабелла опустила голову и увидела свои руки — тонкие, белые, с длинными пальцами, которыми она когда-то так гордилась. Эти пальцы держали яд. Эти пальцы расстёгивали платье перед зеркалом, выбирая, в каком цвете явиться на бал, чтобы Адриан заметил. Эти пальцы писали письма, полные ненависти.
— Я прошу прощения, — сказала она тихо. — За то, что была дурой.
В последней фразе прорвалось то, что она держала в себе всё время, пока шла по мокрым камням. Всё время, все годы, все силы ушли на
Она оглянулась на толпу, на лица, полные равнодушия, на палача, который переминался с ноги на ногу, на Адриана, который отвернулся к Алиссандре, на кузин — Изабель, Кору, Эмму, — которые стояли в первом ряду, и у старшей, Изабель, в уголке губ дрожала едва заметная улыбка.
Вот оно. Вот чего она добилась. Вместо любви — топор и чужая усмешка.
Её опустили на колени. Палач провёл пальцем по её шее, отмечая позвонок. Она не сопротивлялась. Только шептала, сама не зная кому:
— Я хотела… я хотела бы жить. По-настоящему. Учиться. Увидеть море. Прочитать те книги, что стояли в библиотеке. Но я никогда не открывала их, потому что Адриан не любил читать. Я хотела… Хотя бы раз быть собой.
Она почувствовала, как что-то жжёт грудь. Талисман. Сердце Астерион. Маленький камень в оправе из тусклого серебра, который мать, умирая, вложила в её ладонь. Она носила его все эти годы, но никогда не вслушивалась. Она была слишком занята тем, чтобы быть кем-то другим.
Сейчас камень жёг. Прямо сквозь кожу, сквозь рёбра, сквозь тупую, усталую боль, которая заполнила её тело. Арабелла закрыла глаза и подумала: «Если бы я могла всё вернуть. Если бы можно было начать сначала. Если бы я просто… Не решила, что он — всё, что есть в этом мире».
В голове мелькнули обрывки. Она — маленькая, сидит на коленях у матери. Мать улыбается, и её лицо ещё не бледное, не больное. «Ты будешь сильной, — говорит мать. — Сильнее, чем я. Ты не дашь себя сломать». А потом мать уходит, и остаётся только холодный дом, пустые глаза отца, и сёстры-кузины, которые шепчут: «Ты самая красивая. Ты достойна принца. Только ты. Он не может не полюбить тебя».
А она верила. Она поверила, что если быть красивой, если быть громкой, если быть… любой, только не собой, — её полюбят. И тратила годы на то, чтобы доказать это. А вместо этого стала той, кого ненавидят.
— Если бы я могла всё вернуть, — прошептала она.
И камень в её груди вспыхнул.
Она не успела даже вскрикнуть. Мир вокруг неё схлопнулся в точку, превратился в ослепительный свет, в котором не было ни палача, ни плахи, ни толпы. Только её собственное сердце, бьющееся где-то далеко-далеко.
Арабелла открыла глаза.
Она лежала на кровати. На своей кровати, в своей спальне, в Рейвенскрофт-хаусе. За окном было утро, и солнце только начинало золотить шторы, и где-то внизу хлопала дверью прислуга, и пахло свежим хлебом и лавандой — лавандой, которую её покойная мать сажала у крыльца.
Арабелла села, и её руки, всё ещё тонкие и белые, дрожали. Она поднесла их к лицу — живые, целые. Свободные.
На шее, на тонкой цепочке, висело Сердце Астерион. Камень был тёплым, но уже не жёг.