Шань
Шрифт:
Взглянув на друга, он опять обратил внимание на его непривычный наряд.
— Что это за форма на тебе? Я не узнаю ее.
— Это форма Службы общественной безопасности, — в голосе Хуайшань Хана опять появились нотки гордости. — Ло Чжуй Цинь поставил меня во главе пекинского окружного управления.
— Тайная полиция, — задумчиво пробормотал Чжилинь.
— Благодаря этому, мой друг, я и нашел Сеньлинь. Наша Служба общественной безопасности крепнет и набирает силу с каждым днем. Я послал наших людей на поиски, и они нашли ее. — Он повернулся к жене,
Чжилинь перевел взгляд на женщину. Та встала, отдала ему пустую чашку и сдержанно поклонилась.
После ухода неожиданных гостей он вернулся за свой письменный стол. Колонки иероглифов, выведенных на бумаге аккуратным, красивым почерком, разбегались у него перед глазами. Он пытался сконцентрироваться на них, но тщетно. Вместо них перед его глазами стояли руки Сеньлинь, держащие белую фарфоровую чашку: длинные, узкие ладони, заканчивающиеся тонкими пальцами, такие нежные, белые, точно посыпанные пудрой. Лишь сломанные и обкусанные до основания ногти несколько смазывали впечатление от их необыкновенной красоты.
В следующий раз, когда они встретились, ее ногти уже успели отрасти, и было заметно, что над ними трудился мастер своего дела. Покрытые лаком, они блестели и при этом были изогнуты изящной дугой.
— Не знаю, что мне делать с ней, — признался другу Хуайшань Хан. Он вместе с женой пришел в гости к Чжилиню на званый обед. Оставив женщин — Чжилинь пригласил в гости свою знакомую и в придачу еще одну семейную пару, дабы избежать числа четыре, несчастливого в соответствии с китайскими традициями, — мужчины удобно разместились в кабинете. Третья пара, оставившая дома грудного младенца, ушла довольно рано.
— В чем дело?
Хуайшань Хан курил сигарету советского производства. Он имел привычку постукивать сигаретой о край пепельницы, даже когда на ней не было лишнего пепла. Возможно, все дело было в избытке энергии, от которой чересчур беспокойный (по мнению Чжилиня) Хан избавлялся лишь у себя на работе. В промежутках между заданиями или когда ему на дому приходилось ковыряться с нудными бумагами, выносить его присутствие становилось нелегко. Так было и теперь.
Нервным движением вскочив с кресла, он стал расхаживать взад и вперед по темно-бордовому ковру.
— Дело в Сеньлинь. Если быть откровенным, то это совсем не та женщина, которую я оставил дома, уходя на войну.
— Ей пришлось многое пережить, — возразил Чжилинь. — Почему бы тебе, набравшись терпения, не подождать, пока она вновь не станет собой? Дай ей время забыть о своих невзгодах.
— Время! — Хуайшань Хан негодующе фыркнул. — У меня нет времени. У меня уже накопилась целая куча дел, моя голова забита работой. И работой не пустяковой, уверяю тебя! А эта постоянная нервотрепка дома мешает мне.
— М-м-м... Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду докторов. Анализы, обследования, осмотры и еще один Будда знает что!.. — речь Хуайшань Хана от злости и раздражения стала отрывистой.
Все это время он продолжал
— И что же у нее находят? — поинтересовался Чжилинь.
— Понятия не имею.
— Ладно, но скажи хоть, какого рода ее болезнь? Медицинская или психологическая?
Хуайшань Хан выпустил изо рта большое облако дыма, зашипев при этом, что сделало его еще больше похожим на дракона.
— Это никому не известно. Врачи не могут мне сказать ровным счетом ничего. Они испробовали все средства. Иглоукалывание, мануальную терапию, травы... Полный перечень займет весь вечер.
— И что же Сеньлинь?
— Ты сам видел ее сегодня за столом. Она не ела вообще ничего. Тебе это не кажется странным?
— Она не была голодна. Хуайшань Хан воздел руки к небу.
— О Будда! Она никогда не бывает голодна! Она только пьет чай. И все.
— Она все больше теряет в весе.
— Что? — Хуайшань Хан пыхтел, точно паровоз. — О да, еще бы! Да и как может быть иначе?
— Когда я впервые увидел ее, она уже была чересчур худой.
— Вот именно чересчур.
— Значит, исходя из того, что ты только что говорил, она уже должна была умереть.
Хуайшань Хан, остановившись на мгновение, пристально взглянул на Чжилиня.
— Однако она жива. Быть может, врачи пытаются найти этому объяснение.
— Что бы они там ни пытались найти, — фыркнул Хуайшань Хан, вновь срываясь с места, — они до сих пор так ничего и не нашли. Между тем время не терпит.
— Почему?
— Потому что я получил от Ло тон ши задание исключительной политической важности. Оно требует моего отъезда из Пекина. — Хуайшань Хан наконец-то прекратил свою беготню и уселся на резной деревянный подлокотник кресла. — Я еду на юг, мой друг. В Гонконг и далее, вероятно, даже на Тайвань. Стало известно, что гоминьдановские агенты, сбежавшие от преследования Чан Кайши и обосновавшиеся на Тайване, тайно проникли в наши воинские части. И — так думает Ло тон ши, — может быть, даже в политические органы. — Лицо Хуайшань Хана потемнело. — Не исключен вариант, что наступит время, когда чистка станет политической необходимостью. Тогда нам придется беспощадно уничтожать предателей, затесавшихся среди нас. И когда это время наступит, именно наши люди разоблачат этих грязных изменников.
Уже второй раз Чжилинь слышал, как его друг употребляет выражение “наши люди”, имея в виду Службу общественной безопасности. Он подумал, что нет более яркого приверженца идеи, чем новообращенный Хуайшань Хан, который, покинув националистический лагерь, стал одним из наиболее горячих и непреклонных представителей лагеря коммунистического.
— Я не могу оставить Сеньлинь дома одну.
— Найди сиделку. Или, скажем, компаньонку. Хуайшань Хан покачал головой.
— Нет. Ни то, ни другое мне не подходит. Я не имею ни малейшего желания делать из своей жены инвалида и не стану нанимать сиделку. Что же касается компаньонки, то среди тех, кого я знаю, нет ни одной, которой я доверил бы такую задачу.