Шаман
Шрифт:
– Я не поблагодарила тебя за спасение, извини, – пробормотала я. – В вертолёте летела, он упал. Ничего больше не помню вплоть до момента, когда очнулась здесь. Как ты меня нашел?
Изга промолчал. Я видела, что порывался ответить, но плотно сжал губы. Что-то я глобально не то ляпнула, когда спросила про транс. Психов тяжело понять. В голове творится такое, что нормальный человек представить не может. Я ему про одно, а он выводы делает про десять совершенно несвязанных с вопросом вещей. Вплоть до того: «А где туалет?» – «Она
В туалет, кстати, хотелось. Я долго спала, и организм накопил лишнюю жидкость, от которой нужно избавиться. Но как теперь спрашивать? Как вообще с ним разговаривать? Я привыкла к мужчинам-функциям рядом с собой. Мужчина-охранник, мужчина-носильщик, водитель, стилист, продажник, да хоть директор филиала. Общалась с ними исключительно по необходимости и давно не приглядывалась, что там за костюмами, свитерами, стеклами очков и окнами дорогих машин. Они все носили маски и, как дом из кирпичиков, состояли из одинаковых наборов стереотипов. Простые, плоские, примитивные. Каждого можно расписать во всех деталях и разложить на составляющие. И вот теперь, словно в насмешку, моя жизнь зависела от ходячего ребуса в медвежьей шкуре с птичьей головой.
– Я должна встать, – заявила ему максимально твёрдо.
В конце концов, избушка маленькая, не заблужусь. Сама найду туалет, воду и свои вещи. И домой тоже доберусь сама. Вертолёт упал в сибирской тайге, а не на другой планете. Здесь есть дороги, города и сотовая связь. А деньги, как обычно, решали очень многое. Даже если Изга обокрал меня, оставив без наличности, хватит одного звонка, чтобы через несколько часов сюда приехали люди отца с разборками. Ни один фрик не заставит Ирину Риман дрожать от страха.
Живот прорезала боль, стоило пошевелиться. Я скрючилась, как гусеница, и кое-как ухватилась за край кровати.
– Подожди, – шагнул ко мне Изга, – ещё рано!
Да пошел он! Руки и ноги без переломов, открытых ран нет, а синяки и ссадины я переживу. Легко отделалась. Господи, что же тело так плохо слушалось? Амёбой стало. Я нервно отбросила одеяло в сторону и заметила на себе такую же льняную рубаху, как у шамана. Раздел, все-таки. Интересно, лапал похотливо, пока в отключке была, или поимел совесть?
– Ирина! – позвал он строго и схватил за плечо. – Ложись! Тебе нельзя…
Поздно. Я спустила ноги с кровати и встала. Босые ступни обжег холод, хоть на полу и лежали вязаные дорожки. Мгновение меня тошнило, и голова привыкала к вертикальному положению, а потом стало хуже. Я вывалилась из реальности и застряла где-то между обмороком и явью. Белый свет из окна залил комнату туманом. Вязким, противным. Он свернулся, как прокисшее молоко, и опал к ногам, а меня затрясло.
– Что это?! – простонала я. – Что со мной?
Дрожь напала сразу на всё тело и долбила судорогами. Пол ушел из-под ног, я клюнула носом обратно в кровать и зависла в воздухе. Ничего не чувствовала, плохо
– Ложись, я тебе сказал.
– Что происходит?!
Вместо крика – шепот. Я всё так же барахталась в воздухе, а кровать двигалась на меня. Подушка ударила по лицу, одеяло обняло прохладой. Дрожь ослабла, и я почувствовала, наконец, что тело теперь мокрое от пота. В тяжелой льняной сорочке – особая пытка. Ткань не хотела впитывать воду, я лежала в луже.
– Это слабость, – тихо сказал шаман. – Она пройдёт.
Во рту вмиг стало сухо, двигаться расхотелось. Я шумно дышала, пока не успокоилась. Страшно было, чёрт.
– Со мной никогда… так.
– Лежи, – повторил Изга, накрывая одеялом. – Серьёзных травм нет, но ты долго была без сознания. Нужно поесть. Я сделаю горячий чай и сварю кашу.
– Меня тошнит.
– Само собой. Но от завтрака станет легче.
Широкая тень шамана качнулась в сторону, и надо мной снова стало светло. А ещё холодно почему-то. Туман в комнате казался разлитой по столу манкой. Я ненавидела её в детстве. Люто. Сейчас придет отец и начнёт орать на няню, что она не накормила ребёнка.
– Не надо, – прошептала я. – Не хочу.
Изга взял меня за руку. Не как друг, чтобы предложить помощь, а как врач. Обхватил пальцами запястье и считал пульс. Очень мягкое и нежное получилось прикосновение. Или у меня от слабости крыша поехала? «Хирург, – стучалась догадка в сознание. – Такие руки бывают только у хирургов». Или музыкантов. Художников.
– Ирина, – заговорил он, – тебе нужно отдохнуть. Я буду здесь недалеко. В избе нет кухни, я пойду в дом. Каша варится очень быстро, соскучиться по мне не успеешь. Не вставай больше, пожалуйста. Силы обязательно вернутся, нужно немного подождать.
– Почему так светло? – спросила я. – Всё белое за окном.
– Это снег.
Хорошо, что снег. Правильно. В Москве слякоть и грязища, а ведь давно октябрь. Снег делал мир чистым. Я сказала «хорошо» и уснула.
Где-то там, в пустоте, опять не давал покоя банковский кредит. Мне упорно казалось, что Заваров специально резину тянет. Я даже видела его, наматывающим чёрную пряжу на руки. Как смолу. Сейчас она застынет, и Заваров не сможет освободиться. Пешка. Точно пешка. Кто-то другой всем заправлял. Я даже узнала кто, но, проснувшись, забыла.
В комнате стало жарче. Пахло, как в сауне. Нет, как в бане, которую топили дровами. Специфический аромат, ни с чем не спутаешь. Под толстым одеялом я совсем промокла. По груди катались капли воды и волосы прилипли к шее.
– Чай остыл, – сказал Изга. Я, сощурившись, пыталась его разглядеть.
Шаман пододвинул к кровати табурет и переставил ближе ко мне пузатую кружку. Рядом в пиале лежала какая-то каша. Я не умела различать их по внешнему виду. Овсянка, кажется. Холодная и противная, как клейстер.