Шалый малый
Шрифт:
– Ты прости меня, если я был немного резок... но я здорово переволновался...
– Да нет, все хорошо.
– Ты у меня чудо, Полька!
Еще бы не чудо! Ни единого лишнего вопроса. И все зашибись...
Мы взяли напрокат машину и с наслаждением ездим по окрестностям, Португалия бедная, но чрезвычайно интересная страна. Впрочем, в туристические места мы не суемся, просто наслаждаемся свободой, природой и любовью. А может, все еще обойдется, и мы будем счастливы?
– Господи, как же неохота в Москву! – стонет Вадим накануне отъезда. – А тебе?
– И мне. Но что же делать? У меня два крупных заказа на ближайшие
– А может, ну ее к черту, твою работу? Что мы, не проживем?
– Вадим, пойми, я люблю свою работу! И потом, мне же не нужно ходить на службу к определенному часу. Я, что называется, свободный художник. Ты ничем обделен не будешь.
– В каком это смысле?
– В прямом. У меня хватит времени и на хозяйство. Голодным и грязным ходить не будешь.
– Полька, я, между прочим, не на домработнице женился...
– Разумеется, ты женился на модном флористе. Вот я и хочу им остаться.
– Да оставайся, я просто предложил.
– Ты предложил, я отказалась. Все прекрасно.
– А тебе обязательно, чтобы последнее слово было за тобой?
– А ты разве не знал? – смеюсь я и целую его. Целую искренне, с удовольствием. Я, кажется, все-таки его люблю. Но почему же я все время пытаюсь себя в этом убедить? Наверное, неспроста... Или я что-то предчувствую? Нет, вряд ли... Предчувствия не моя стихия.
Мы вернулись в Москву. Я окончательно перебралась к Вадиму, и жизнь потекла так, как и должна течь.
Я с удовольствием вила гнездо. Квартира Вадима через месяц превратилась в настоящую картинку, и он был страшно доволен. Более того, довольна была даже Зоя Игоревна. Она нередко сваливалась как снег на голову, но ни разу ей не удалось застать меня врасплох. Мне не случалось порадовать ее расхристанным видом или пустым холодильником. Ее это удивляло, возможно, даже слегка огорчало. Я как-то сказала об этом мужу, он рассмеялся.
– Ничего, убедится, что сынуля в порядке, и еще полюбит тебя без ума.
Словом, все было прекрасно, и дурные мысли постепенно стали выветриваться из головы. А почему что-то должно быть плохо? Разве я не заслужила свое счастье?
Первый раз я по-настоящему влюбилась в семнадцать лет. Влюбилась безответно, страдала, плакала, только что головой об стенку не билась, а в один прекрасный день вдруг увидела своего героя в обнимку с парнем. И так обалдела, что всю любовь как ветром сдуло. Как говорится, обжегшись на молоке, я стала дуть на воду. Чуть ли не каждого молодого человека подозревала в гомосексуализме. А потом в меня влюбился один художник, ученик деда, сманил меня из дому и увез в Париж. В девятнадцать лет я все бросила – дом, институт, родных. Еще бы, такая романтика! К тому же Аркадий был моим первым мужчиной, и я готова была мчаться за ним хоть на край света, а не только в Париж. Дед был крайне возмущен поступком ученика, написал ему резкое письмо... но мы только смеялись...
– Можно подумать, Андрей Антонович праведник! Ха! Бабник, каких свет не видывал... И потом, я же не монстр какой-то и увез тебя не в Тмутаракань... И ты ведь любишь меня, моя Полетта?
Поскольку я бросила не какой-нибудь институт, а Суриковский, то в Париже первые месяцы только и делала, что пропадала в музеях, на выставках, в бесчисленных галереях и вдруг осознала, что вполне бездарна. Но это осознание меня даже не слишком огорчило. Наоборот,
– Полюшка-Поля, у тебя талант! – внушал он мне. – Ты так тонко чувствуешь природу нашего искусства, ту неуловимую грань, за которой уже возникает пошлость. И при этом ты еще и умна. Поняла, что живопись не твоя стихия, и не спилась, не озлобилась. Умница. И я убежден, у тебя большое будущее. Тем более с дипломом моей школы.
– Антон Аристархович, а вы давно не были в России? – как-то спросила я.
– Вообще никогда не был.
– Как? – ахнула я. – У вас такой удивительный русский язык!
– А я, голубушка, вырос в семье эмигрантов первой волны. Они еще сохраняли язык. К тому же я безумно люблю русскую литературу, русскую музыку... А балет!
– Но почему же вы не съездите в Россию?
– Боюсь!
– Чего? КГБ, что ли? – крайне удивилась я.
– Да нет. Дуреха ты, Полюшка-Поля. Понимаешь, меня растили в представлениях о совсем другой России, еще дореволюционной, которая в рассказах родственников постепенно утрачивала реальные черты, становясь поистине сказочной страной, которая оказалась во власти советского Змея-Горыныча...
– Но его уже нет! – наивно воскликнула я.
– Ну, и что? Я предпочитаю носить в своем сердце ту, сказочную Россию... А реальная, боюсь, разочарует меня. Я вообще не люблю реальность. Потому и занялся цветами.
Когда я передала наш разговор Аркадию, тот как-то нехорошо ухмыльнулся и сказал:
– Да он просто романтический дурак, вот и все. Талантливый романтический дурак. Впрочем, романтизм и глупость, как партия и Ленин, близнецы-братья...
– Выходит, я тоже полная дура? – взвилась я.
– Почему?
– Потому что я помчалась за тобой сюда, все бросив...
– Э, нет, тут другое дело, моя маленькая. Ты втюрилась во взрослого мужика, и в твоем возрасте доля романтики придает девушке массу очарования, как и некоторая наивность. А когда человеку под шестьдесят... Извини, не хотел обидеть твоего кумира.
Но я обиделась за своего учителя. А в один отнюдь не прекрасный день я обнаружила, что у Аркадия есть другая. И в силу юной наивности и романтизма не пожелала этого стерпеть. Сбежала от него, устроилась официанткой в кафе, сняла крохотную каморку практически без удобств и продолжала учиться у Антона Аристарховича. За эти полгода я хлебнула парижской романтики в полном объеме! И, едва получив диплом, поспешила вернуться домой, к маме. В Москву, которую люблю всем сердцем.