Шалость
Шрифт:
— Дорогая матушка только и думает что о подходящих партиях, — сказала Лорел, наскоро проглотив только что откушенный кусок от нового торта, принесенного слугой в розовой ливрее. — Можно себе представить, что устройство выгодных браков ее конек.
— Должна сказать, что мы, матери, вынуждены стараться. Во имя блага наших дочерей. — Леди Хеппл неуверенно улыбнулась. С ее точки зрения, Лорел слишком развязно вела себя для девушки, которой только предстояло быть представленной в обществе. Ее развязность уступала разве что любви к сладкому.
— Если я о ком и беспокоюсь, так это о Фарнлоу. Мой дорогой мальчик и слышать ничего не хочет своих обязательствах перед обществом и семьей. Он утверждает, что уже обручен со своей ботаникой, и я ничего не имею, против. Никто так хорошо не понимает, чего хотят мои розы, как Фарнлоу. И все же ему следует завести жену, чтобы заботилась о своем комфорте. Он же говорит, что еще не встретил ни одной леди, которая бы разделяла его страсть к садоводству. Он был бы счастлив иметь в подругах жизни компаньонку, которая бы, словно нищенка, моталась с ним по свету, но я говорю ему, что ни одна порядочная леди не захотела бы… — Леди Хеппл покраснела, причем румянец совершенно не шел к ее костюму из бронзовой тафты.
— Согласна, миссис Хеппл. Ни одна леди не захочет жить среди дикой природы. — Лорел улыбалась, и на губах ее еще оставались следы сливочного крема. Только что она съела четвертый кусок. — Но наша дорогая матушка сделана из другого, более грубого теста, чем мы, аристократы. Ее род прямо-таки расцвел в чужих краях. Пожалуй, через поколение разницы между язычниками и ее родственниками не будет никакой.
— Но я… — Леди Хеппл пребывала в полном замешательстве. — Я совсем не имела в виду ничего подобного!
— О, но ведь это так. Разве вы не читали в газетах, что наша дорогая матушка предпочитает компанию персидского посла всем прочим цивилизованным развлечениям, что может предложить Лондон. — Лорел говорила приторным тоном, таким же приторным, как и тот торт, который она доедала в одиночестве. — Я слышала, что он держит гарем и его слуги день и ночь не расстаются с кривыми саблями и готовы отрубить голову любому, кто ведет себя по отношению к хозяину недостаточно раболепно. Я думаю, что наша дорогая матушка так непринужденно чувствует себя в подобном окружении благодаря своему воспитанию. — Лорел со злорадной улыбкой повернулась к Джапонике: — Скажите нам, мамочка, мирза в личном общении такой же импозантный, каким появляется на публике?
Бедная леди, которая принимала у себя несносных Шрусбери, сдавленно вскрикнула и потянулась за чашкой. Поднося ее к губам, она пролила изрядное количество чая себе на колени.
В тот момент, когда Алмина протянула матери салфетку, Лорел со злорадным триумфом взглянула на Джапонику.
Джапоника подумала о том, что Лорел могла бы выбрать иной объект для того, чтобы изливать свою злобу, но подумала об этом с известной долей безразличия. Сердце ее было разбито, и все, что происходило с ней и могло произойти, не в силах было ни поднять ей настроение, ни серьезно
Две недели! И ни единого слова. Ни записки, ни карточки, ни цветка с того самого вечера, как он не явился за ней, обещав повести в оперу. Вывод напрашивался сам собой. Он ее избегал.
Ни один человек, с которым она разговаривала, не видел его и не получал от него вестей. Для того, что происходило, можно было найти два возможных объяснения. Память его восстановилась, и вместе с ней его презрение к Джапонике. Или ночь, проведенная с ней, удовлетворила его телесный голод, спровоцированный ревностью к мирзе, и теперь она больше ему была не нужна.
Джапоника не знала, какой из двух сценариев хуже. Ей хотелось растянуться на полу и плакать до тех пор, пока не умрет.
— Интересно, куда пропал Фарнлоу, — сказала Алмина, когда ее мать пришла в себя. — Я терпеть не могу, когда мой брат начинает читать лекции о ботанике. Ничего скучнее в жизни не видела. Бедная Гиацинта может погибнуть, если он решил сделать ее своей ученицей.
— Напротив, мисс Алмина. — Гиацинта появилась в дверях с достопочтенным Фарнлоу по левую руку. — Я провела самые прекрасные в моей жизни полчаса среди ваших роз, леди Хеппл. Я в восторге!
В голосе Гиацинты звучали весьма редкие для нее теплые ноты, и Джапоника решила все же попристальнее взглянуть на джентльмена, который был с ней, не смея поверить в то, что теплый тон вызван именно его присутствием.
Фарнлоу был среднего роста, хрупкого телосложения и одет просто и мрачновато. Его серьезное, но приятное лицо обрамляли сильно поредевшие кудри, напоминавшие нимб. Он производил впечатление человека работящего и чуждого мирских забот. Главной целью его жизни было создание совершенной розовой розы.
Не дожидаясь, пока хозяйка встанет, Джапоника вскочила на ноги.
— Мы должны идти, леди Хеппл. Вы — само терпение, если смогли выдержать наше общество в течение столь длительного времени.
— Ничего утомительного, уверяю вас, леди Эббот. — Но Джапоника видела, что хозяйка явно испытывает облегчение. — Вы должны еще раз зайти. Как-нибудь.
— Конечно.
«Когда дорога в ад вымерзнет и покроется льдом», — подумала Джапоника. Уже у двери она случайно подслушала разговор между Гиацинтой и Фарнлоу.
— Очень рад был с вами познакомиться, мисс Гиацинта. — Кажется, его нисколько не волновало то, что при разговоре с Гиацинтой он вынужден был задирать голову. — С нетерпением буду ждать записок вашего отца, касающихся восточных растений.
— Не могу представить себе человека, более заслуживающего того, чтобы приобщиться к тому, чему посвятил жизнь наш папа. — Гиацинта краснела как школьница. — Там, конечно, есть приписки на полях, нацарапанные наспех, которые вам, вероятно, будет трудно прочесть.