Шахта
Шрифт:
– Ништяк, товарищ начальник, я заговоренный, – гаркнул дурак Чуриков, а Купченко молча, но с еще большим ожесточением продолжал шуровать ломом. Сверху мигали фонарями, иногда дергали за веревки, прикрепленные к их поясам, но в общем и целом не вмешивались. Во время коротких передышек они выключали фонари, чтобы видеть свет из-под камней. Втроем, с великими предосторожностями, они вытянули тяжелый треугольный обломок, и их глазам предстала ровная вертикально стоявшая плита. В щели под ней лежал шахтерский фонарь, светивший
– Петрович! Позволь мне ее, проклятую, – Купченко сунулся с ломом наперевес, – я в таких делах спец, сам знаешь. Сердцем чую, живой он.
– Ты только поосторожней, Лукич, не торопись.
Сбоку опять ударил упавший камень, вроде небольшой. «Небольшой-то он небольшой, а как раз хватит», – подумал Куроедов.
– Вылазь оттуда, Купченко. Бросай эту …ю! Не видишь, что ли, мертвый он там. Вылазь, нельзя больше здесь быть! – всполошился он. – Чуриков, давай тащи его оттуда.
Но Купченко с Чуриковым, словно не слыша, изо всех сил налегали на ломики. Плита качнулась. Мысленно всхлипнув, Куроедов тоже полез к ним. Плита тронулась и плавно осела на откос. Куроедов зажмурился. Ничего, пронесло.
– Здесь он лежит, – прошептал Купченко, – вот он.
Куроедов открыл глаза. В узкой каменной норе, головой к ним, лежал на спине человек.
– Это Клименко?
– Он.
Куроедов снял рукавицу и дотронулся до шеи лежавшего. Пульс слабо бился.
– Живой! Давайте, осторожненько. И скажите там наверх, чтобы врача сюда срочно.
Чуриков крикнул:
– Врача! Врача сюда! Нашли! Живой он!
– Ты чего, Чуриков, о…л на радостях? Хочешь, чтобы нас всех тут? Заставь дурака богу молиться! Ну, дружно взяли!
Они ухватили лежащего под мышки и потащили.
– Это, – сказал Чуриков, – осторожней надоть, у него вся грудь в кровище, пораненый он, кажись.
– Так, тише давай, не дергай!
Тело Клименко вытянулось, безвольная голова ушла в плечи.
– Стой! Не видите, держит что-то.
– Кажись, ноги привалило. Не видать ни хрена. До колен все нормально, а дальше – узко.
– Лукич, попробуй, подлезь, пощупай там.
– Ничего не получается, – приподнялся, отдуваясь, Купченко, – до пояса только достаю, а дальше – никак.
– Ладно, давайте попробуем еще потянуть.
Они ухватились покрепче и дернули изо всех сил. Вдруг лицо Клименко ожило, он тонко, жалобно застонал и приоткрыл глаза.
В глаза били лучи. Белые фигуры со злобными темными харями вцепились ему в голову и плечи.
– Ой, что ж это такое? – прошептал он.
– Федор Иваныч, ты не беспокойся, это я, кум твой, мы тебя нашли, сейчас на-гора тебя вытащим.
– Это ты, Петро? Значит, отыскали все-таки. Это хорошо. А то я больше терпеть не могу совсем. Пить дайте! Пить!
Куроедов достал фляжку, отвинтил пробку и поднес горлышко к его губам. Клименко отпил глоток, но сразу поперхнулся, откинулся,
– Худо мне. Ох худо. Силушки нету больше, не могу-у-у, – и Федор Иванович завыл. Они сидели вокруг, и беспомощно ждали, пока он не замолчал и не обвис опять у них на руках. Его губы были совсем черны, на исцарапанном лице блестели белые полоски приоткрытых глаз – он опять потерял сознание. Пользуясь этим, они по команде «три» дернули его из щели. Клименко оттолкнул Чурикова и, беспорядочно размахивая руками, завыл опять.
– Не, так не пойдет. Где ж этот врач, наконец?
– Здесь я, – отозвались сзади, – фельдшер Петрова. Посветите!
Женщина в испачканном белом халате, надетом поверх робы, присела над головой пострадавшего. Оказалось, что в провал спустилось еще несколько человек, в том числе и начальник шахты. Они встали вокруг, скрестив лучи фонарей на лице Клименко.
– Бросьте его тянуть, – зло зашептала фельдшерица, – и отойдите все. Давайте, давайте, отходите.
– Федор Иваныч! Что с тобой? Скажи, что? – начальник шахты положил руку на лоб мастера.
– И вы, Евгений Семеныч, тоже отойдите! – фельдшерица попыталась просунуться в щель, но и ей удалось дотянуться лишь до колен. Она быстро, профессионально ощупала тело. – Насколько я могу судить, здесь ничего серьезного, – заключила она. – Может быть, с ногами что-то, ниже колен, не знаю. А нельзя разобрать там, с той стороны?
Собравшиеся покачали головами. Огромная, размером с грузовик, плита песчаника нависала над телом Клименко.
– О-о-ох, нога моя, нога. Левая нога. Кость сломана, не могу больше терпеть, – вдруг ясно произнес тот. Лицо его заливал теперь обильный пот.
– Лена, что же вы? Помогите, дайте ему, чего-нибудь, – взмолился начальник шахты. Фельдшерица достала из чемоданчика шприц. Чуриков ей светил.
– Четверо вместе со мной и фельдшером остаются здесь, остальных попрошу подняться, давайте, нечего вам тут делать, – овладел ситуацией начальник ГСС, – и вас, товарищ Слепко, тоже прошу. Мы тут сами как-нибудь.
Оказавшиеся лишними неохотно подчинились. Их по одному вытянули наверх.
– Я сделаю инъекцию, – сверкающая тонкая струйка брызнула из иглы.
– Да колите уже! Мучается человек!
Фельдшерица Лена зыркнула голубым глазом на Куроедова и, протиснувшись насколько можно было в дыру, воткнула шприц в бедро, прямо через брюки. Подействовало. Минут через семь-восемь, Клименко перестал дрожать и открыл глаза.
– Как, Федя, полегчало тебе?
– Да.
– Может, спирта ему дать?
– Не знаю. С одной стороны… Хорошо, дам. Развести надо.
– Не надо. Федя, ты как, спиртецу глотнешь?
Тот кивнул и сделал два глоточка из поднесенной Леной бутылочки.