Шахматист
Шрифт:
— Как выглядит ситуация на море?
— Трудно сказать на все сто, но, кажется, дорога безопасна. Французов вымели с морей. Я слышал, наши линейные корабли вошли в Балтику [282] .
— Тогда в дорогу!
Обратный путь оказалась сложнее, чем они предполагали. Погода была ужасная, все время налетали штормы. Только 16 декабря (вторник) вечером они вышли из Зунда на Каттегат, направляясь на маяк Анхольт. У выхода из Скагеррака их атаковал французский корсар, но тут же отстал, когда Батхерст метким выстрелом уложил капитана. Это был последний выстрел из духового ружья Хейтера в операции
282
2 декабря 1806 года десять британских линейных кораблей и семь бомбардирских судов вышли в Северное море и в Балтику.
В Грейт Ярмут они добрались в понедельник 29 декабря утром. В тот же день, вечером, после двух месяцев отсутствия в Лондоне, они в доме госпожи Джибсон встретились с Кэстлри, Генрихом Батхерстом и Персевалем. Когда эти трое услышали о поражении, они побледнели, и Бенджамен увидел страх в их глазах. Он коротко объяснил, что французская контрразведка, которая знала о всей операции, подсунула им двойника.
— И что ты с ним сделал? — дрожащим голосом спросил Кэстлри.
— Убил, — ответил Батхерст.
— Это хорошо.
Кэстлри взял в руку небольшой колокольчик и позвонил. Бесшумно раздвинулись стенные панели, и в появившемся отверстии боковой стены встали д'Антрагю и другой, не известный Бенджамену человек. Оба держали в руках по паре пистолетов. Д'Антрагю выстрелил из двух стволов одновременно, уложив Тома и Хуана на месте. Второй мужчина через мгновение выстрелил в Сия и завыл от боли, выпуская пистолеты и хватаясь за плечо, в которое вонзился нож. «Впервые ты промахнулся, Сий, — мелькнула мысль у Бенджамена, — и в последний раз». В тот момент, когда истекающий кровью метис падал на пол, старший Диас метнулся к закрытому окну, пробил его, закрывая голову локтями, и исчез. Кэстлри с пистолетом в руке выглянул и воскликнул:
— Goddam! Спрыгнул со второго этажа и не убился!
Все это время Бенджамен стоял, не шелохнувшись. Он видел прыжок Мануэля, но за перемещениями Кэстлри уже не следил, поскольку смотрел в гаснущие глаза Сия. Это продолжалось пару десятков секунд. Только лишь после того, как метис перевернулся на бок и застыл, Бенджамен спросил у Кэстлри:
— Меня тоже, милорд?
— Не шути, мой мальчик, не время! Ты наш, а этих нужно было убрать, чтобы никто не узнал о нашей неудачной операции.
— Естественно, милорд, я и сам об этом думал.
— Этого последнего необходимо обязательно найти, обязательно! И как можно скорее! Займешься этим, Бенджамен?
— Незамедлительно, милорд. Я его найду, даже если бы он спрятался под землей. Впрочем, я знаю, где его искать.
Он бросил еще один взгляд на скорченное тело Сия, потом на Хуана, с лица которого смерть не могла стереть выражения детской нежности, и почувствовал, что если немедленно не выйдет отсюда, то либо разрыдается словно женщина, либо сделает что-то такое, о чем потом будет ужасно жалеть. Он отвесил поклон и покинул комнату, пообещав, что вскоре даст знать о результатах поисков.
На лестнице он задержался и вернулся.
— Милорд, прошу не закапывать мальчишку. Его тело понадобится мне для приманки. Завтра я приду за ним.
Мануэля он нашел спустя пару дней. Щедро разбрасывая золото, он установил контакт с цыганами, которые договорились встретиться с ним за городом и привезли с завязанными глазами в неизвестное место под Лондоном. С собой Бенджамен взял гроб с телом мальчика.
Когда с его глаз сняли повязку,
— Buenas dias, senor! Что, моя очередь? Вы не стесняйтесь, сеньор, стреляйте! Ну, сеньор, почему же вы не стреляете?
Он выговаривал эти слова с издевкой, вызывающе, скаля белые зубы и приближаясь к Батхерсту рывками костыля. Открылась дверь, и два человека внесли гроб. Диас подскочил к нему, встал на колени и открыл крышку. Не говоря ни слова, он глядел, как будто до него только что дошло, что брат мертв, потом свалился на грудь убитого, обнял, прижался лицом и зашелся в чудовищных рыданиях, которые, через какое-то время, перешли в стоны. Батхерст подошел к цыгану и положил ему руку на плече.
— Его уже не разбудить, Мануэль. Жизни мы ему не вернем. Мы уже ничего не можем сделать, разве что отплатить им!
Мануэль поднял слезящиеся глаза.
— Я и сам это знаю, сеньор! И я это сделаю! Завтра мои братья придут к его лордству и отплатят! La vida co-mienza manana, senor [283] !
Батхерст отрицательно покачал головой:
— Послушай, Мануэль, мы сделаем это вместе. Но не завтра…
— Вы уже не можете мне приказывать, сеньор, не можете! Хорошо еще будет, если вы вообще выйдете отсюда живым!
283
Жизнь начнется завтра, господин!
Бенджамен резко тряхнул его за плечи.
— Ты что, идиот, не понимаешь, что все, что ты хочешь сделать — это самоубийство?! Вас бы окружили в городе и перестреляли! А даже если бы вам и удалось убить Кэстлри, то вам, цыганам, потом пришлось бы превратиться, разве что, в духов, потому что в ответ всех вас бы изгнали! Ни в одном таборе за сотни миль от Лондона не осталось бы ни одного живого человека! Ты этого хочешь?
Диас глядел на него и, остолбенев, слушал. В конце, видимо, до него дошло, потому что он спрятал лицо в ладонях и беззвучно заплакал, трясясь всем телом. Бенджамен обнял его рукой.
— Не плачь, Мануэль, не надо…
— Я не плачу, не плачу, сеньор! Это мое сердце… оно, сеньор, изливает последние капли доброты! О, Иисусе! Я… я не плачу! Не плачу!!!
— Думаешь, я сам не страдаю и не желаю мести? — спросил Батхерст, хватая цыгана за руки и отводя их от лица. — Только все это нужно сделать по-другому, спокойно и не сейчас. Клянусь, чем только хочешь: крестом, ранами Спасителя, что я отплачу ему за Хуана, за Тома и за Сия! Еще не знаю, как, но знаю, что на это мне понадобится время, возможно, даже много времени, но я не умру спокойно, пока не сделаю этого! Оставь это мне и верь. Знаешь, какой девиз на моем гербе? «Tien ta foy», что означает: «Keep the faith» [284] . Я же тебя не подведу!
284
Будь верен, храни веру.