Шахматист

Лысяк Вальдемар

С расстояния в сотню ярдов ветер донес дикие вопли и хоровое пение. Бенджамен подумал, не будет ли лучше повернуть назад, но когда мимо проехала, не обращая на него ни малейшего внимания, группа кавалеристов в странных мундирах, которых до сих пор ему не приходилось видеть, он решил не отступать. Проехавшие мимо военные разговаривали по-немецки, и это тоже было странным. Батхерст не понимал этого и, хочешь — не хочешь, доверился судьбе, но та, как известно, не всегда оказывается надежным поверенным.

Возле высокой стены, окружавшей собор и монастырь, под деревьями стояли многочисленные палатки, ящики, повозки, ружья в козлах, на веревках сушились солдатские сорочки и кальсоны, отовсюду доносились потоки ругани и неприличных шуточек, из палаток раздавалось пьяное пение и визг проституток,

и над всем этим подымался единственный в своем роде запашок — смесь пота, мочи, заплесневелых сухарей, грязного или мокрого белья, пороха, спиртного, смазки для осей и горячей воды, в которой вымачивают кур, чтобы их было легче ощипать перед тем, как нанизать на вертел.

Бенджамен осмотрелся с высоты седла и отметил, что возле ворот, ведущих на двор монастыря, стоит часовой, зато ворота, ведущие во двор собора свободны. На него все так же никто не обращал внимания. Он въехал в неохраняемые ворота и тут же увидел, что двор собора отделен от монастырского двора внутренней стеной с калиткой, возле которой стояла стража. После этого он отъехал на другую сторону двора, снял седельную сумку и, привязав коня за низко свисающую ветку дерева, поднялся на ступени собора.

Он оказался в восьмиугольном нефе, наполненном светом и гигантскими формами, которые подавляли, если только не стараться избегать смотреть вверх. Стоя в проходе между рядами скамеек, он все-таки поднял голову. Восьмиугольная поверхность купола показалась ему вращающимся небом, у него даже закружилась голова [237] . Бенджамен прошел под одной из шести аркад, опиравшихся на гигантские колонны, и начал поход вдоль боковых часовен и резных исповедален. В одной из них он увидел священника, читавшего книжицу, оправленную в пурпурный сафьян. Англичанин встал на колено на боковой ступеньке и постучал. Священник повернул голову и что-то спросил по-польски, после чего Батхерст рискнул:

237

Внутренняя поверхность купола гостыньского собора украшена восемью фресками работы Вильгельма Георга Нойенхертца 1746 года, представляющими житие святого Филиппа Нери.

— Vingt et un… Vingt et un jours! [238]

Тот выпучил глаза сквозь переплетение ветвей, заменяющих решетку, после чего неуверенно ответил по-немецки:

— Я не знаю французского, сын мой, но, возможно…

— А знаете ли вы отца Стивена?

— Стифен? Ааа, отец Стефан?

— Да, того, кто был в Париже.

— Да, да, знаю. Сын мой, ты найдешь его в монастыре. Иди и обратись к…

— Отец, у меня к вам просьба. Не могли бы вы привести отца Стефана сюда? Если я начну ходить здесь сам…

238

Двадцать один… двадцать один день!

— Тебе что-то угрожает с их стороны, сын мой?

— В жизни нам всегда что-то угрожает, отче.

— Ты прав, сын мой, тем более, со стороны таких, как эти!

Последние слова священник произнес значащим тоном, настолько доверительно, как будто они были знакомы много лет. После этого он с трудом поднялся, открыл дверцы, вышел из исповедальни, внимательно глянул на лицо Бенджамена, засеменил в сторону главного алтаря и исчез за столбом.

Через четверть часа, из-за того же столба возник силуэт бородатого монаха. С первого же взгляда Бенджамен начал искать в его лице сходство с императорским. И оно имелось, даже густая растительность не могла скрыть его, но очевидно это сходство было только для такого же как он, посвященного — для чужаков и не предупрежденных оно было неуловимо. Батхерст обладал воображением художника — он подрисовал прядку волос, блестящий, бритый подбородок, более грозный и резкий взгляд, вместо монашеской рясы — мундир. Прекрасный образец Его Императорского Величества, уже тут д'Антрагю ничего не наврал.

Батхерст подошел к монаху и шепотом приветствовал его:

— Bonjour… Je suis O'Leary, de Londres [239] .

Монах

поглядел на него из-под полуприкрытых век и так же шепотом ответил:

— De Londres?… Cest une longue route… [240]

Батхерст хотел произнести пароль, но услышал шаги за спиной и промолчал. Мимо них прошел углубленный в молитву священник. Монах погладил бороду рукой и спросил:

— Pourriez-vous m'expliquer, monsieur, pour auelle raison vous 'ctes arrive ici [241] ?

239

Добрый день… Я О'Лири, из Лондона.

240

Из Лондона?… Дальняя дорога…

241

Вы можете объяснить, зачем приехали сюда?

— Pour me rencontrer avec vous [242] …

— Je ne vous connais pas [243] ! — тут же отреагировал монах.

— … et pour vous dire deux mots [244] .

— Et quoi donc [245] ?

— Vingt et un!

Монах вздрогнул, осмотрелся по сторонам и отступил на шаг, в темную нишу. Батхерст сделал шаг за ним.

— Как мне обращаться к вам, священник? — спросил он.

242

Чтобы встретиться с вами.

243

Я вас не знаю.

244

И чтобы сказать пару слов.

245

Что же конкретно?

— Меня называют Стефан, брат Стефан, отец Стефан.

— Тогда и я буду так обращаться к вам. Но мы же не обязательно должны стоять, я устал.

— Не здесь, сын мой. Вскоре сюда придут братья готовить храм к торжеству Непорочного Зачатия Святейшей Девы Марии. Праздник состоится через несколько дней. Давай пройдем в монастырь.

— Там стража!

— Мы пройдем через костел. Внутри, в коридоре, стражи нет… Их здесь полно, по костелу тоже ходят, но уже не следят так внимательно, как у ворот. Монастырь занят штабом, но, думаю, возле колодца нам будет безопасно.

Колодец занимал самый центр обширного двора внутри монастыря, то есть, он представлял собой пуп всего комплекса. Это был не обычный колодец. Над небольшим верхним креплением на несколько метров возвышалась деревянная часовенка с луковичным куполом совершенно византийского стиля, стоящая на навесе с козырьком и восьми столбах, вокруг шли низкие поперечные балки, способные выполнять роль сидений [246] . Вокруг все заросло высокими кустами, образующими ограду для нежелательных глаз, но не для шума, которым монастырь был переполнен. Из окон, регулярно размещенных между пилястрами, доносились возгласы: на французском языке пореже, на немецком — почаще.

246

Колодец этот до нынешнего времени существует в неизменной, как меня заверяли в монастыре, форме. Вершину луковичного купола венчает шпиль с флажком, на котором видна дата: 1657. Из этого видно, что колодец — это единственный сохранившийся фрагмент более раннего, деревянного монастыря. Дата на флажке указывает и на то, что колодец существовал еще перед образованием Конгрегации Оратории (1668), то есть, первоначально он служил деревянному костелу Девы Марии, возведенному в 1512 году шремским каштеляном Мацеем Борком Гостыньским.