Сфинкс
Шрифт:
Саша Роговцева тревожно следит за тонкой холеной рукой своей соседки с отшлифованными, как зеркало, ногтями. Рука Сфинкса летает как птица. Полстраницы готово… Три четверти… Вся. Теперь только перевернуть и на другой стороне дописать немного. Роговцева считается слабой ученицей, она на дурном счету. Ее классная работа не должна быть слишком длинной, а то не поверят, что она, Саша, писала ее сама. И выражения должны быть самые незамысловатые, простые. Ну вот и готово! Готово как раз в ту самую минуту, когда учитель, господин Шталь, начинает беспокоиться
— Вот! Переписывайте, скорее!
И Нина незаметно подсовывает соседке листок. Саша, красная как рак, рассыпается в благодарностях:
— Уж и не знаю, чем отплатить вам, Сфинкс!
Не требую награды! — шутливо отвечает словами из шиллеровской «Перчатки» девочка, и ее загадочные глаза египтянки смеются.
Роговцева с лихорадочной поспешностью принимается за переписку.
До звонка, возвещающего окончание урока, остается двадцать минут, если верить никелевым часикам, пришпиленным на фартук. Слава Богу, надзирательница вышла из класса. А сам Шталь занялся проверкой уже поданных двумя лучшими ученицами готовых работ. Только бы успеть! Только бы докончить!
Сфинкс тоже торопится. Но без малейшего признака волнения и суеты. Начало ее работы вышло весьма и весьма недурно, а что не придется довести до конца… Что делать!..
Звонок. Сфинкс медленно дописывает последнюю фразу о гении Шиллера, о бессмертных трудах этого великого человека. Господин Шталь ходит по классу и отбирает листки.
У красной как пион Саши поставлена последняя точка. Она без помехи успела переписать все до конца.
— Благодарю вас, — сияя, обращается она к соседке, — вы спасли меня, Сфинкс!
Та смотрит на нее глубоким серьезным взором.
— Как жаль, — говорит она, отчеканивая каждое слово, — как жаль, что причина вашего спасения — ложь и обман.
— Что?
— Ну да, ведь мы преспокойно обманули господина Шталя… А разве это красиво?
Лицо Саши вспыхивает горячим румянцем.
— Ах, Боже мой! — окончательно теряясь, лепечет она… — Но ведь… но ведь все же так делают, кто не может, кто… — И, совсем уже смущенная и потерянная, она смолкает, потупив взор.
— Хотите, я буду заниматься с вами немецким? Тогда вам не придется пользоваться подобного рода услугами, — неожиданно предлагает Сфинкс.
Саша смутилась от неожиданности. Хотела отказаться, но подумала и тихонько прошептала: — Да, если это вас не затруднит.
— В таком случае приходите завтра ко мне от пяти до шести, я свободна. Мой адрес: Морская, восемь. Квартира князя N. И мы вместе приготовим следующий немецкий урок.
III
Теперь уже завидовали не Сфинксу. Теперь предметом зависти была Саша Роговцева. Еще бы! Сама Махрова пригласила ее к себе! Сама неподражаемая Нина Махрова, которая приезжает всегда на уроки в собственном экипаже с англичанкой и одевается с таким изяществом и элегантной простотой. Сам загадочный Сфинкс!
На
Саша Роговцева проникнет в роскошный дом, где живет Нина, приподнимет, как говорится, завесу личной жизни таинственного, загадочного Сфинкса. Счастливица! Счастливица! Как можно было не завидовать ей?
Сама Саша ходила с сияющим лицом, как именинница, и, отводя в переменки ту или иную из подруг, подолгу шушукалась с ними о предстоящем визите к Махровой.
— Наверное, князь ей дядя или дед, — импровизировала Саша, — и обожает «нашу». А «наша» как сыр в масле катается у него. Уж если лошади у нее такие и экипаж, так уж и комнаты, верно, — мое почтение! И лакеи в штиблетах и в красных кафтанах, и целая половина княжеского дома, по всей вероятности, отведена для нее. Наверное, обеды из десяти блюд кушает, а спит под атласным одеялом!
— Ну конечно, — поддакивала слушательница, — и ты, Саша, — счастливица, увидишь все это!
— Увижу, да! Потом приду и все вам расскажу — ничего не забуду, — великодушно обещала Роговцева, чтобы хоть немного утешить подружек.
На следующий же день Саша, вернувшись из гимназии домой, тщательно вымылась, вычистила зубы, аккуратно заплела свои густые волосы в две тугие, аккуратные косички и уже готовилась попросить у матери ради такого торжественного случая свое лучшее, сшитое ей к причастию прошлой весной голубое кашемировое платье. Но мать Саши, болезненная женщина, измученная хлопотами, работою и заботами о своей многочисленной семье, раздраженно прикрикнула на дочь:
— Да что ты, ума рехнулась, что ли! Дам я тебе лучшее платье по гостям трепать! Что к причастию — то нынче не наденешь! Неужели опять новое шить?
— Да ведь куда я иду, мама, поймите, — ухватилась за последнее средство Саша, — ведь в княжеский, дом, к самой Нине Махровой иду!
— Да хоть к самому министру, матушка! Не будет тебе платья, и баста! — окончательно вышла из себя Сашина мать. — Скажите на милость! Отец в поте лица слесарничает, чтобы ребятам дать образование маломальское, а эта… под потолок выросла, а ума не нажила. Дай ей, видите ли, лучшее платье, по улицам трепать в будни. Очень хорошая дочка! Заботливая, нечего сказать! Не ожидала я от тебя этого, Саша! — И на глазах уставшей за день женщины заблестели слезинки.
Саша скрепя сердце подчинилась. Бороться, она знала, было бесполезно. Мать, добрая и чуткая по натуре, была, однако, тверда как камень, где надо было отстаивать интересы семьи. Роговцевы были бедны. Слесарное ремесло давало не много, а тут еще хотелось во что бы то ни стало вывести в люди ребятишек, гимназистку Сашу и десятилетнего реалиста Митюшу, способного мальчугана. Жили, как говорится, в обрез, отказывая себе во всем, откладывая на воспитание ребят по копейкам. Немудрено поэтому, что малейшее проявление невнимания и непонимания со стороны детей раздражало старших.