Сезон медуз
Шрифт:
– Это наш музей, – сказала Надя. – Впрочем, что это я! За полгода наш городок можно сто раз осмотреть.
– Нет, – возразил он. – Я здесь ещё не был. Но не в этом дело. Не могли бы рассказать, о чём ваша монография?
– Тема, действительно, интересная – творчество современных писателей Латинской Америки.
– Ого! Действительно, есть над чем поразмышлять, есть что открывать. Я давно уже не читал ничего лучше, чем «Сто лет одиночества». У нас вроде бы и другие книги Маркеса переводили?
– Да. «Полковнику никто не пишет», «Похороны Великой Мамы», «Недобрый час». В чём-то перекликается
– На испанском?
– Есть и на испанском.
– Жаль, что я не знаю этот язык.
– Его нетрудно освоить.
– Поздновато, наверное. Хотя, насколько знаю, он выразительный, красивый, темпераментный. Скажите что-нибудь по-испански…
– Nada у pues nada, у nada, у pues nada. [1]
1
Ничего и только ничего. И ничего, и только ничего, (исп.)
– Переведите.
– Не стоит. Я ведь всё о том же.
– Наденька… – Голос у Андрея Владимировича неожиданно сорвался. Но он тут же поправился. – Надина. Пожалуйста, не торопите события. Мне, например, нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что вы, красивая, умная и странная девушка, почему-то… заинтересовались моей персоной. И вам надо посмотреть на меня более критическим взглядом, чтобы увидеть, как я… далёк от идеала, которому вы придали мою внешность. Возьмите в толк и то, что я не свободен. У меня есть жена. Женщина, которую я… уважаю, которой я… многим обязан. Которая не оставила меня в беде… в болезни… Что с вами? – всполошился он, потому что девушка вдруг остановилась и ухватилась за его руку.
– Ничего. – Она устыдилась своего порыва и руку, которой ухватилась за него, убрала за спину. – Nada. Y pues nada [1] . Я ведь вам говорила, что у меня было много осведомителей. Так вот. От них я узнала, что ни вы её, ни она вас… Вы уже не любите друг друга. Да и раньше она вас не особенно любила, во всяком случае не так, как я. И я теперь соберусь и пойду к ней, расскажу всё, как есть.
– Думаю, что этого не стоит делать. Она вас и слушать не станет, и вы окажетесь в неловком положении. Прошу, не надо делать опрометчивых заявлений…
1
Ничего и только ничего. И ничего, и только ничего, (исп.)
– Хорошо, не будем торопить события.
Думая о своём, они дошли до остановки, дождались трамвая и, стоя на задней площадке вагона, доехали до грязелечебницы.
– Мне здесь выходить, – сказала Надя. – Мы живём в этом районе.
– Я тоже.
Он проводил девушку до её дома, попрощался.
– Подождите, – задержала она его. – Поцелуйте меня, я этого заслужила…
Курбов коснулся губами её щеки.
– Не так. Дайте я…
Она прижалась ртом к его губам. Губы у неё были, и правда, горькие. Отстранившись, она несколько секунд стояла с закрытыми глазами, а когда открыла их – он поразился их выражению, в котором смешались боль, нежность и печаль.
– Видите,
– Надя, что вы говорите?!
– Тогда скомпрометирую. Что вы завтра делаете?
– Загораю.
– Хотите, отведу вас туда, где никого не бывает?
– В небытие?
– Я серьёзно. Кроме меня и моих подруг о нём никто не знает. Так я вас буду ждать на остановке в любое время, какое назовёте.
– Я приду в десять часов.
Ещё у входа в подъезд он услышал, что в корпункте звонит телефон. Он с полминуты колебался, стоит ли брать трубку служебного телефона или не стоит. Но всё-таки извлёк из барсетки ключ и открыл дверь, надеясь, что звонок вот-вот оборвётся. Но он трезвонил и трезвонил. И телефон, наверное, от этого уже накалился, так что Андрей Владимирович с опаской взял трубку – и не обжёгся. Напротив, она была приятно прохладна, как Надина рука.
– Это собственный корреспондент? – спросил юношеский голос.
– Да.
– В таком случае, здравствуйте. Вы заказное письмо от Бравинского Семёна Авксентьевича, то есть от меня, получали? Оно уже должно было до вас дойти…
Курбов припомнил это странное письмо, сбивчиво излагающее конфликт в среде строителей по непонятно какому поводу. Он решил по возращении из отпуска известить автора, что письмо от него получено и отправлено руководству ПМК с просьбой урегулировать возникший конфликт. Но почему-то его заинтересовало сообщение о снимках, на которых Бравинский запечатлел прогуливавшихся по переулку людей в одежде девятнадцатого века. Может, какие-то артисты, прогуливаясь, вживались в образ?
Он рассказал в трубку, как намерен отреагировать на полученное письмо.
– А что, разве вы не напишите фельетон?
– На фельетон вроде бы этот случай не тянет.
– А жалко.
– Не стоит жалеть. Лучше расскажите, что за людей вы сфотографировали, когда добрались до дома?
– А что, вас они тоже заинтересовали? С ними что-то нечисто. На плёнке, на которую я их сфотографировал, все кадры оказались засвеченными, кроме трёх, на которых – они. Я их укрупнённо напечатал. Вид у них какой-то подозрительный. Хотите, приду к вам показать. Или ко мне пожалуйте. Адрес в письме обозначен.
– Вы живёте вроде как недалеко от набережной?
– Рукой подать. Приходите завтра утром – я как раз с дежурства вернусь.
– Договорились: между десятью и одиннадцатью…
Когда отец вернулся работы, Надя успела до мелочей припомнить, как она вела себя с Курбовым, что ему наговорила. Всё по нескольку раз прокрутив в голове, нашла, что говорила не так, как надо, не то, что следовало бы. Похвалила себя за то, что сразу же заметила, как он пытался «сыграть Иванушка-дурачка», и не дала ему это сделать. Одобрила свою решимость поцеловать его прямо в губы. Труднее или легче будет теперь, когда он посвящён в историю её любви, когда она доверила ему свою боль и свою радость? Как он откликнется? Решила ни с отцом, ни с подругами не делиться своими переживаниями.