Сезон любви
Шрифт:
— Она придет! — снова вставил пианист.
— Да погодите вы! — я почти кричала. — С ума вы здесь посходили, что ли?! Какие уроки пения? Зачем?! Мне тридцать пять лет! В этом возрасте уже не становятся новыми Мирей Матье! Даже я — и то это знаю!
— Вы знаете только то, что не способны ни на что новое и хорошее, — спокойно сказал Костя. — Но даже и в этом своем знании вы ошибаетесь!
— Но я же не рождена для пения!
— Для пения рожден любой человек. Просто не каждый из них оценил и развил музыкальный слух и голос, — а музыкальный слух дан каждому, я подчеркиваю, каждому человеку с детства! Миф о том, будто на свете есть люди, полностью лишенные музыкального слуха, придумали ленивые педагоги, которым лень вытаскивать наружу глубоко скрытые способности!
— Мне тридцать пять…
— Слышали уже!
— Но…
— Деточка, — сказала Лола, поднимаясь из-за рояля и глядя на меня так, как будто готовилась столкнуть меня за борт своего брига при первой же попытке сопротивления, — Прекратите, наконец, пререкаться! Возраст, в котором начинать, значения не имеет. Особенно если до поры до времени вас никто не пытался учить! Певческий голос живет примерно 30 лет, чтоб вы знали. А проявляется в юношеском возрасте. У вас как минимум есть еще лет пятнадцать-двадцать! Самому «старому» моему ученику было 70 лет. Жил себе, жил, работал инженером по технике безопасности на «Красном треугольнике» — и вдруг вздумал учиться петь! А какой шикарный был дядька, — Лола мечтательно прикрыла глаза и воздела тощие руки к самому потолку. — Высокий! Сильный! Бывший офицер. Скажу вам по секрету, у меня с ним даже случился роман, — она хихикнула и опять ухватилась за платок, натягивая его еще глубже. — И материал оказался сногсшибательный! По тембру, по богатству обертонов, по эмоциональному наполнению — сказка, а не голос… Через полтора года он у меня Онегина пел в народном театре. И знаете, деточка, никому даже в голову не приходило возмутиться тем, что на сцене такой престарелый Онегин, так все покорены были… Правда… Эх! Правда, лет через пять начались у него проблемы. Память начал терять. Петь может, а что должен исполнять, какие там слова, какая музыка — как ветром выдуло… Прямо на сцене стал шпаргалки доставать, партнеров это выбивало из колеи совершенно… С концертмейстером ругался насмерть — она ему играет, он не помнит, обвиняет ее, что она не то начала и не там. Дирижеру один раз глаз подбил. И, в конце концов, умер старичок прямо на сцене. Но какой баритон! Ах, Костик, какой баритон!
— Ну вот, начали за здравие… Смерть-то здесь причем, Лола? — упрекнул ее Костя.
— Если хорошо подумать, Костик, то даже очень причем… Он умер счастливым.
Васенин мотнул головой, отвергая любой намек на продолжение этой печальной темы, и обернулся ко мне:
— Значит, по средам и пятницам у вас теперь вокал, Оля! Договорились? Обещайте мне, что не пропустите ни одного урока!
Я хотела сказать, что ничего из этого не получится: мало того, что я нисколько не верила в собственные силы, так ведь у меня еще были домашние дела, подготовка к лекциям, любимый сериал по вечерам, и… и… и Вадим. Я хотела сказать ему все это, но заглянула в прозрачную зелень его глаз — таких удивительно милых, с дрожащим отблеском света в точках зрачка, с еле заметными морщинками у век — и поняла, что никогда не посмею разочаровать этого человека.
— Обещаете мне, Оля?
— Да. Обещаю…
…И у меня началась ни на что не похожая, удивительная жизнь.
Днем я бежала на лекции, с удивлением с каждым днем ощущая, что работа, которая всего несколько дней назад не вызывала во мне никаких чувств, кроме всегда ровного равнодушия, стала казаться нужной и интересной. Я с радостным удивлением замечала, как студенты, еще недавно пулявшиеся на моей лекции резинками и самолетиками, перед началом занятий теперь старались занять места поближе к преподавательской кафедре. До летней практики было еще ой как далеко — а в фольклорную экспедицию уже записалось народу в три раза больше, чем было необходимо!
— У вас какие-то новые источники информации появились
— Да ничего подобного, — ответила я на бегу, потому что теперь я всегда спешила — хотя и никуда не опаздывала. — Это просто… Ну, как бы вам объяснить? Просто я интересно живу!
— Олька! Ты же влюбилась, признайся — влюбилась? — наседали на меня Светка с Маринкой. — Как подменили тебя!
— Не влюбилась, а полюбила, — поправляла я подруг, внутренне замирая от сладкого восторга, внезапно охватившего все мое существо. Я боялась остановиться… боялась подумать: а вдруг — это правда?
— Полюбила? Кого?
— Полюбила жить!
Подруги требовали объяснений, но мне было некогда вдаваться в подробности — я снова спешила, на этот раз в «Чертог», замечательное место, ставшее моим вторым домом. Даже первым — если учесть, что в моей квартире меня не ждал никто, а в «Чертоге» мое появление стали встречать приветственными криками восторга. Через неделю я перезнакомилась со всеми завсегдатаями клуба, а еще через неделю уже принимала участие в шумных обсуждениях, всегда вспыхивающих, как порох, после выступлений на этой маленькой эстраде певцов и музыкантов…
Я поняла, что из всех музыкальных звуков голос человека — самый совершенный по красоте, богатству красок и по силе воздействия на слушателя. И, поняв это, я перестала стесняться учиться вокалу прямо здесь, в присутствии многих доброжелательных слушателей.
Лола садилась за рояль, перебирала быстрыми пальцами его белые зубы — и зверь смирнел, сдавался перед ней, заливался соловьиными трелями новых и новых мелодий… А вместе с ним сдавалась и моя стеснительность.
Я училась петь — и ничего не боялась.
— Пойте! Пойте как можно чаще! Вокал — это хорошее дыхание. Хорошее дыхание — это хорошая работа всех внутренних органов. А это не что иное, как здоровье! Кроме того, умение петь — это и артистизм, и раскрепощенность, это расправленные легкие и хорошая дикция. Все это отличает поющего человека, и все эти качества еще никому никогда не мешали! Особенно сейчас, в век постоянной конкуренции! — говорила мне Лола.
И учила меня правильному певческому дыханию, умению расслабляться и пропевать гласные на одном звуке. И у меня получалось, получалось! Подумать только, я и не подозревала, какой волшебной магией обладает мой голос. Как глубоко мог проникать он в душу слушателя и какие смелые желания будить во мне самой! Я пела — и изнемогала от этого неизведанного доселе счастья, пела — и томилась от жажды новых чувств, пела — и была снова открыта для… любви?
Любви…
Я не сразу поняла, что это именно любовь… Для этого слишком много времени я продолжала думать о Вадиме. Да, для того, чтобы думать о нем, пять последних лет впитывавшем в себя мои мысли и чувства, — я еще находила время. Вадим не звонил мне. А, несмотря ни на что, я так ждала его звонка! Я так хотела, чтобы он узнал меня по-новому, чтобы он посмотрел на меня в новой роли, чтобы оценил и принял все произошедшие со мной перемены!..
Но он не звонил.
Зато все, что я так хотела видеть в так любимых мною глазах — восхищение, радость, счастливые искры, переходящие в сумасшедший, готовый вырваться наружу бесовский огонь желания — я видела в другом… В те редкие минуты, которые мы были с ним вдвоем (знаменитого Васенина, приехавшего в Москву только на месяц, рвали на части друзья и знакомые), я, веря и не веря, все чаще ловила на себе его полный нежности взгляд.
Он постоянно брал меня за руку. Ласкал виски нежными пальцами. Чуткими пальцами пианиста… Бережно, легче легчайшего дуновения ветерка, проводил рукой по спутанным моим волосам… И музыка, которая все это время звучала на мне, то стихая, но набирая силу, как будто вырывалась в эти минуты наружу… Я чувствовала, как по моему телу пульсирующими толчками пробегает кровь. Она несла с собой что-то… И я не сразу поняла, что это были новые, только-только зарождающиеся, терпкие соки настоящей любви.