Сезон гроз
Шрифт:
— Я ждала, — пробормотала она, потянув его внутрь. — Знала, что ты придешь. А если бы не пришел, я пошла бы тебя искать.
Она, должно быть, усыпила его магией, иначе он, конечно, проснулся бы, когда она выходила. А вышла, скорее всего, до рассвета, еще в темноте. От нее остался запах. Нежный аромат ириса и бергамота. И чего-то еще. Розы?
На столике, на его мечах, лежал цветок. Роза. Одна из белых роз, росших во множестве в стоящем возле трактира вазоне.
Никто не помнил, чем было это место, кто его построил, кому и для чего оно служило. За трактиром, в долине, остались руины древнего сооружения, когда-то большого и, вероятно, богатого архитектурного
Они вошли под остатки разрушенного портала, некогда впечатляющей арки, ныне выглядевшей как виселица; впечатление усиливал плющ, свисающий, как отрезанная петля. Они пошли по аллейке, проложенной под деревьями. Деревья были засохшими, искалеченными и уродливыми, как будто угнетенными тяжестью висящего над этим местом проклятия. Аллейка вела к саду. Или, скорее, к тому, что некогда было садом. Кусты барбариса, дрока и вьющихся роз, вероятно, когда-то были декоративно постриженными, сегодня они представляли собой дикую и беспорядочную путаницу ветвей, колючих лоз и сухих стеблей. Из-под этой путаницы выглядывали остатки статуй и скульптур, выполненных преимущественно в полный рост. Остатки были настолько убогие, что невозможно было даже приблизительно определить, кого или что статуи изображали. Не то, чтобы это имело какое-то значение. Статуи были прошлым. Они не сохранились а, значит, перестали существовать. Остались руины, и они, похоже, будут существовать долго, руины вечны.
Руины. Памятник разрушенному миру.
— Лютик.
— Что?
— В последнее время все, что могло пойти плохо, пошло плохо. И мне кажется, что это я все испортил. К чему бы я в последнее время ни прикоснулся, все шло не так.
— Тебе так кажется?
— Мне так кажется.
— Но это вовсе нет так. Объяснений не жди. Мне надоело объяснять. А теперь жалей себя молча, очень тебя прошу. Я сейчас творю, твои стенания меня отвлекают.
Лютик присел на рухнувшую колонну, сдвинул шляпу на затылок, положил ногу на ногу, подкрутил колки лютни.
Вот свечка мигнула, огонь погас, Коснулся и нас вдруг ветер прохладныйИ в самом деле подул ветер, внезапный и сильный. Лютик перестал играть. И громко вздохнул.
Ведьмак обернулся.
Она стояла в конце аллейки, между разбитым цоколем неузнаваемой статуи и спутанными кустами засохшего кизила. Высокая, в облегающем платье. С сероватыми пятнами на голове, характерными скорее для корсаков, чем для черно-бурых лисиц. С острыми ушами и удлиненной мордой.
Геральт не шелохнулся.
— Обещала, что приду, — в лисьей пасти блеснули ряды клыков. — Когда-нибудь. Этот день настал.
Геральт не шелохнулся. На спине он чувствовал знакомую тяжесть обоих своих мечей, тяжесть, которой ему не хватало целый месяц. Которая обычно давала спокойствие и уверенность. Сегодня, в эту минуту, тяжесть была только тяжестью.
— Пришла… — агуара сверкнула клыками. — Сама не знаю, зачем пришла. Может, чтобы попрощаться. Может, чтобы позволить ей проститься с тобой.
Из-за лисицы появилась худенькая девочка в облегающем платьице. Ее бледное и неестественно неподвижное лицо все еще было наполовину человеческим. Но, пожалуй, уже больше лисьим, нежели человеческим. Изменения происходили быстро.
Ведьмак покачал головой.
— Ты вылечила… оживила ее? Нет, это невозможно. А значит, она была жива там, на корабле. Жива. Притворилась мертвой.
Агуара громко залаяла. Ему понадобилось время, чтобы понять, что это был смех. Что лисица смеется.
— Когда-то мы могли многое. Иллюзии волшебных островов, пляшущих в небе драконов, видимость огромного войска,
— Впервые в жизни, — сказал он через минуту, — я рад, что меня обманули.
— Неправда, что ты все сделал плохо. А в награду можешь коснуться моего лица.
Он кашлянул, глядя на острые зубы.
— Хм…
— Иллюзия это то, о чем ты думаешь. Чего боишься. И о чем мечтаешь.
— Что?
Лисица тихонько гавкнула. И изменилась.
Темные, фиалковые глаза, пылающие на бледном, треугольном лице. Локоны цвета воронова крыла, волнующиеся как буря, каскадом ниспадающие на плечи, блестели, отражая свет, как павлиньи перья, извивались и волновались при каждом движении. Губы, чудесно узкие и бледные под помадой. На шее черная бархотка, на бархотке обсидиановая звезда, искрящаяся и рассыпающая вокруг тысячи отблесков.
Йеннифэр улыбнулась. Ведьмак коснулся ее щеки. И тогда сухой кизил расцвел.
А потом подул ветер, тряхнул куст. Мир исчез за занавесью кружащихся белых лепестков.
— Иллюзия, — услышал он голос агуары. — Все иллюзия.
Лютик закончил петь. Но не отложил лютню. Он сидел на обломке поваленной колонны. Смотрел в небо.
Геральт сидел рядом. Он размышлял о разных вещах. Укладывал в себе разные вещи. Вернее, пытался уложить. Строил планы. В большинстве совершенно нереальные. Он пообещал себе много всякого. Сильно сомневаясь, что какие-либо из этих обещаний он сможет сдержать.
— А ты, — вдруг сказал Лютик, — никогда не хвалишь мои баллады. Сколько я сложил и спел их при тебе. А ты ни разу мне не сказал: «Это было здорово. Хочу, чтобы ты сыграл ее еще раз». Ни разу такого не сказал.
— Согласен. Я не говорил, что хотел бы. Хочешь знать, почему?
— Почему?
— Потому что не хотел.
— Это такая жертва? — не сдавался бард. — Неужто так трудно? Скажи: «Сыграй это еще раз, Лютик. Сыграй "Время рекою"».
— Сыграй это еще раз, Лютик. Сыграй «Время рекою».
— Ты сказал это совершенно неискренне.
— Ну и что? В конце концов, ты ведь и так сыграешь.
— А чтобы ты знал.
Вот свечка мигнула, огонь погас Коснулся и нас вдруг ветер прохладный Так время рекою Так дни чередою Неслышно, незримо затронули нас Раз мы еще вместе, то что-то же нас с тобою связало, пусть даже случайно Ведь время рекою Ведь дни чередою Неслышно незримо несут вместе нас Нам память о прошлом, дана не на час Дороги храним мы в душе безвозвратно Хоть время рекою Хоть дни чередою Их тихо, незримо скрывают от нас Поэтому милая мы еще раз с тобой в унисон пропоем триумфально Пусть время рекою Пусть дни чередою Неслышно, незримо несут дальше нас [5]5
Балладу Лютика перевел и сложил Алексей Зарудный из града Киева, за что ему огромнейшее спасибо!