Сезон бойни
Шрифт:
– О'кей, Шим… – Через минуту она добавила: – К-как интересно!
– Будь внимательна, посмотри, может, кто-нибудь еще жив. Я хочу, чтобы ты осмотрела главный салон, хорошо?
– Хорошо. Здесь сплошные д-джунгли. Все завалилось н-набок, и очень м-много деревьев и в-веток торчит из п-пола. Кажется… ой, здесь, внизу, б-большая д– дыра.
– Глубокая?
– Д-до самой земли. Н-но я в-вижу, как отсюда можно слезть. Когда п– понадобится, я м-могу спуститься.
– Хорошо. Запомни эту дыру и пойдем дальше.
– Т-ты хочешь, чтобы я п-пошла домой?
– Нет, я хочу, чтобы ты продолжала искать Лиз. Надо найти главный салон.
– Ладно. Я опять лезу н-наверх. Тут н-немного круто, но я з-залезу. Я использую свои когти. Как интересно. П-подожди
– Что ты делаешь?
– Я вырезаю д-дырку, сквозь к-которуго п-пролезу… – Примерно с минуту она молчала, ее лицевые мышцы яростно сокращались. – Отлично, я м-молодец… – Она замолкла. Нахмурилась. – Что это за пурпурный запах?
– Осмотрись кругом, дорогая. Что ты видишь?
– М-м, здесь м-много воды. Н-наверное, что-то п-про-текло. Я слышу з-звуки. Чавканье. В воздухе н-насекомые. М-много насекомых. По-моему, их н-называют жигалками. И… Ох! – Она рассердилась и шлепнула рукой, словно придавив кого– то. – Это т-тысяченожка. Я задавила ее.
– Только не пользуйся… – Я оборвал себя на полуслове.
– Не пользоваться чем?
– Да так, ничем. Все прекрасно. Просто иди дальше.
Я сомневался, стоит ли ей намекнуть на оружие, которое есть у тигра. Нет, пока не стоит. Возможно, даже лучше, что она не знает о нем, по крайней мере, у нее не возникнет желания им воспользоваться.
– Ой, – отрывисто ойкнула Дуайн. – Что?
– Я вижу то, что пахло пурпурным!
– Ну и что это такое?
– Ч-червь, – сказала она. – Тот, что съел лейтенанта Зигеля. Он смотрит на м-меня. Он очень б-большой. Я думаю, он голодный.
И Дуайн заплакала.
Родственная предыдущей гипотезе, теория воспроизводства гастропод утверждает также, что отдыхающие черви – матки, или «царицы», но, согласно этой теории, «царицы» не откладывают яйца, а хранят их в своем теле в виде опухолевидных наростов.
По этой теории, в определенный момент срабатывает неизвестный пока механизм, яйца проклевываются все сразу, и новорожденные гастроподы начинают питаться материнской плотью и своими собратьями, когда натыкаются на них. Но, в отличие от медузосвиней, они не стремятся выбраться наружу как можно быстрее, а, наоборот, остаются под защитой материнского тела. По такому сценарию молодь гастропод лучше всего обеспечена пищей и условиями для роста именно внутри родителя и старается оставаться там как можно дольше, вырастая до максимально возможного размера и набираясь сил, пока родитель еще жив. Таким образом, они сталкиваются с необходимостью выживать самостоятельно, лишь когда он умирает.
Главное преимущество такой стратегии воспроизводства заключается в том, что молодь в избытке обеспечена пищей и защищена в ранний, самый уязвимый, период своей жизни.
А главный недостаток ее в том, что он исключает стадию выкармливания новорожденной гастроподы ее родителем. Если предположить, что по интеллекту эти существа находятся, по крайней мере, на уровне приматов, то им, соответственно, необходим импринтинг родителей, других родичей и племенных взаимоотношений. Это предполагает существование у гастропод иного механизма, с помощью которого они цивилизуют молодь, обучая ее соответствующему поведению в мандале.
Критики этой теории считают ее неверной, поскольку она отрицает преимущества естественного материнского воспитания новорожденного. Сторонники же ссылаются на то, что этот разрыв объясняет большое количество диких особей, встречающихся вокруг любой мандалы. Кое-кто считает, что постоянное ухаживание других червей за «царицей», по сути, и есть общение младенцев с родителями, так как сопутствующие ухаживанию действия и пение более молодых членов семьи запечатлеваются у новорожденных гастропод, пока они еще находятся внутри родительского тела. К тому же предполагается, чтогастропо-ды и медузосвиньи – близкородственные формы, примерно как люди и шимпанзе, и поэтому у них должно быть сходное репродуктивное поведение.
Единственным фактическим свидетельством в пользу этой теории служат сильно изгрызенные останки отдыхавшей гастроподы,
46 ПУРПУРНОЕ МАСЛО
Собака – друг человека. Одни заводят бульдога, другие – дога, третьи – догму.
Неожиданно кто-то схватил меня за плечо и грубо оттолкнул от Дуайн. Доктор Шрайбер кричала мне в ухо: – Чем, черт возьми, вы тут занимаетесь?
– Не мешайте мне, доктор…
Она уже рылась в карманах в поисках универсального шприца. Эта женщина знала только один метод лечения – общую анестезию пациента.
Я решил не терять время на объяснения. Схватил ее за ногу и дернул, а потом сильно ударил в висок… Но промахнулся. Лягнув меня, она откатилась в сторону. Дуайн в панике заверещала. У Шрайбер было преимущество – я не мог встать, зато на моей стороне была моя ярость. Я схватил ее за ногу и, рывком подтянув к себе, ударил ребром ладони по животу – и снова промахнулся. Эта женщина умела драться. Но пока она замахивалась, я все-таки сумел приподняться и подмял ее под себя.
Моя позиция оставляла желать лучшего, но выбора не было. Я упал коленом на ее солнечное сплетение, прежде чем она успела ударить меня в пах. Боль в ноге была невозможной, казалось, внутри взорвалась бомба. Не в силах приподняться, я заполз на Шрайбер. Она могла выдавить мне глаза, порвать барабанные перепонки или еще что-нибудь. У меня не было никакого преимущества – ни внезапности, ни силы, ни ловкости. Я пережал ей гортань. Ее легко можно было вырвать вообще, но мне не хотелось убивать. Теперь я контролировал ее, но и сам не мог двинуться. Нельзя ни продолжить, ни остановиться. Вот дерьмо!
– Доктор Шрайбер, – проговорил я, задыхаясь от боли, – мы спасаем генерала Тирелли. Дуайн действует как терминал. Дайте мне вытащить Лиз, и я сделаю все, что вы захотите. Согласен даже на лоботомию. Но если вы попытаетесь остановить меня, я вас убью. Скормлю вашим собственным червям. Вы меня поняли?
Я сжал ей горло посильнее. Она что-то пробулькала в ответ.
– Что? Я не понял.
Я немного ослабил хватку.
Она повторила то же самое. Я опять не понял, но чувства, стоявшие за этим, говорили сами за себя. Придется ее убить. Дерьмо!
Дуайн по-прежнему визжала: – Черви! Ч-черви идут!
Я забыл про доктора Шрайбер. Схватил Дуайн за руки и рванул к себе. Влепил ей пощечину.
– Они не тронут тебя! Ты – тигр.
Лицо Дуайн сморщилось, но она моргнула и поняла, что находится в безопасности рядом со мной.
– Он н-не м-может съесть меня, д-да? Я снова схватил ее за руки.
– Перестань, Дуайн. Все идет просто отлично. Но ты должна подойти к нему. Ты теперь очень сильная. Просто делай, что я говорю. Сможешь?
Доктор Шрайбер хотела что-то сказать. Не глядя на нее, я одной рукой зажал ей рот.
Дуайн выглядела испуганной. Страх, казалось, парализовал ее. Я знал, в чем дело. Виртуальная реальность пугала ее. Дуайн не понимала, где она и кто она. Все слишком реально. Чересчур реально. Сейчас переживания захлестнут ей мозг…
Я сжал ее руки. Изо всех сил.
– Это я, Джим. Помнишь меня? Я здесь. Он не тронет тебя.
– Я б-боюсь, Шим.
– Он не тронет тебя!
– Я б-больше не могу.
– Нет, можешь.
– Нет, нет, н-не могу.
– Дуайн! Ты можешь! Заверяю тебя, ты можешь. Лицо Дуайн исказилось. Она заплакала.
– Пожалуйста, не заставляйте м-меня! Подо мной протестовала Шрайбер: – Перестаньте ее мучить!
Моя рука помимо воли сжалась в кулак и обрушилась на голову Шрайбер. Сильно. Я поднес кулак к глазам Дуайн.
Она неожиданно встрепенулась и напугалась.
– Ты должна это сделать, Дуайн! – приказал я. – Это очень важно. Ты делаешь это для Лиз.
Шмыгая носом, она покачала головой. Потом поперхнулась и стала хватать ртом воздух. Придуривается.