Сезам

Кожедуб Алесь

Я знаю, что сорванная сон-трава быстро вянет, и все же не удерживаюсь, отрываю ножку от корневища и прижимаю ее к щеке. На ножке множество ворсинок, и от их прикосновения щека горит.

– Дай мне, – слышу голос Любы.

Я открываю глаза, вижу тонкие пальцы – и вкладываю в них цветок.

– Красивый, – говорит Люба. – Почему его называют сон-травой?

– Положишь вечером под подушку, и будешь всю ночь спать, как убитая, – смеется Шиман.

Они с Гирлой запыхались, но виду не подают. А Люба, между прочим, не худенькая. Я опять натыкаюсь

взглядом на ее колени.

– Моя баба Хадоска называет ее прострел-травой, – говорю я. – Черт спрятался под цветком, и архангел Михаил прибил его перуном. Молнией, по-нашему.

– И что? – смотрит на меня ясными серыми глазами Люба.

– Ничего, – пожимаю я плечами. – Их же нельзя убить.

– Значит, это цветок черта?

– Забабоны, – оттесняет меня плечом от Любы Шиман. – Собирай хворост, будем костер раскладывать. А вы цветы собирайте.

Он любит командовать. И умеет. Гирла на полголовы его выше, но слушается беспрекословно.

3

Я, Черный и Гирла идем в лес за хворостом. Шиман распаковывает сумки с едой. Девочки, сидя на корточках, собирают цветы.

Я думаю, что вот-вот войдет в берега Днепр и начнется настоящая жизнь. Сначала буду ловить рыбу в устье Ведричи, которая впадает в Днепр за льнозаводом, потом переберусь на глизы, так называются кручи из темно-сизого глея. Там рыба хорошая: красноперка, лещ, подуст. На стремнине стоят на якоре челны рыбаков-язятников. Совсем потеплеет – будем оставаться на ночь с донками-закидушками. На них чаще всего берутся ерши-носари, но иногда и окуни попадаются, и налимы. Ночью мы тоже зажигаем костры, но они больше для удовольствия. Смотришь в мерцающие угли, думаешь о неземной жизни. Угли похожи на звезды, мигающие в черном небе над головой…

Гирла разжигает костер. Он мало говорит, но может починить велосипед, запрячь лошадь, смастерить из сетки топтуху. Топтухами мы ловим мелочь в озерцах, оставшихся после паводка. Там и щучки попадаются, но в основном густерки, плотвички и подлещики.

Хворост сначала чадит, затем вспыхивает веселым пламенем. Шиман нарезал из краснотала прутьев и насадил на них кусочки сала. Это та самая еда, которую любят пацаны, но воротят нос девочки.

Мы берем по куску хлеба, поджариваем на огне сало и откусываем, подставляя под капающий тук хлеб. Вкуснота!

Одна капля попала мне на запястье. Я взвыл и стал торопливо зализывать обожженное место языком.

– Кожа сошла? – спросил Шиман.

– Сошла.

Все по очереди осмотрели ожог.

– Будет долго болеть, – сказал Черный. – Отметина на всю жизнь останется.

– До женитьбы заживет, – похлопал меня по плечу Шиман.

Девочки захихикали.

И здесь я отличился. Отчего-то подобные истории со мной часто случаются. Когда мы жили в Ганцевичах, я провалился одной ногой в горящий под землей на приречном лугу торф. Вылечила старая Шабаниха, торгующая на вокзале семечками. Отварила картошку, истолкла в чугуне, облепила

этим месивом ногу, и через неделю я уже скакал на двух ногах. Ребята об этом не знают, иначе засмеяли бы.

А уже в Речице я чуть не утонул в Полученке. Озеро мелкое, но и в нем есть места с головой. Я еще плавал не очень хорошо, побрел через озеро за ребятами, и вдруг почувствовал, что не достаю дна. Здорово нахлебался, пока не выбрался на мель.

– Ты чего? – спросил Гирла, увидев, как я отплевываюсь.

– В нос попало, – пробормотал я.

– А ты бы крикнул.

Как раз крикнуть я не мог. У тонущего человека меркнет в глазах свет и пропадает голос.

Девочки надрали большие букеты сон-травы.

– Что вы с ними будете делать? – спросил я Любу.

– Засушим, – пожала та плечами.

– У меня в гербарии сон-травы не хватает, – поддакнула Танька.

Я с сомнением посмотрел на мясистые ножки цветов. Это сейчас они красивые, бархатистые на ощупь, а в засушенном виде? Кроме того, перезревшие цветки сон-травы, как и медуница, блекнут, будто выгорают на солнце.

– У тебя есть гербарий? – спросила Люба.

– У меня бабочки, – сказал я.

Все прошлое лето я ловил сачком на лугу бабочек. В засушенном виде они, кстати, тоже поблекли и обтрепались.

– Покажешь?

– Приходи.

Я посмотрел на Гирлу. Тот расшвыривал в костре чадящие головешки, чтобы не устроить в лесу пожар. Бабочки, как и сон-трава, его не интересовали.

– Цветов нарвем? – спросил я Шимана.

– Зачем? – удивился тот. – Мы же не девки.

Это правда. У каждого из нас своя забота. У Гирлы с Любой все взаправду или понарошку?

Любка показала мне язык. Я засмеялся и подпрыгнул козлом. Шиман, Черный и Гирла в изумлении уставились на меня.

– Скоро лето, – объяснил я им. – На речку хочется.

Шиман собрал остатки еды. Черный забросал землей угли в костре. Гирла подкачал насосом спустившую шину колеса на велике. У меня тоже одно колесо приспустило, но мне ведь не надо никого везти. Как-нибудь доберусь до города.

Я вдруг увидел, что обе девочки похожи на сон-траву: яркие, свежие, теплые. Мне захотелось прикоснуться к их волосам, как к цветкам, щекой.

– На, – с улыбкой протянула мне букетик сон-травы Танька. – Самые крупные выбрала.

Три столицы

К вечеру разыгралась метель, но Алексей своих планов менять не стал. Раз уж решил вырваться в Минск, никто его не остановит, даже директор школы Станкевич.

А тот, подобно матерому сторожевому псу, уже подходил, позвякивая цепью.

– Не забыли, Алексей Константинович?

– О чем?

– Родителей Кабака навестить. Вы ведь и к Курачу еще не сходили?

Алексей почесал затылок. К родителям двоечников Кабака и Курача он действительно не ходил. Вернее, попытка была. В минувшее воскресенье съездил на велосипеде в Первомайское, которое когда-то называлось Кобылье.