Сеятель бурь
Шрифт:
– Думаю, мы об этом еще узнаем.
Рука из темноты перехватила скудное угощение с противоположной стороны и попыталась отобрать сухой паек. «Священная» лепешка сломалась почти ровно пополам.
– Вкушай черствый хлеб, обыденности, чтобы навсегда запомнить, от чего тебе предстоит отказаться, – прокомментировал действо иллюминат.
Я вонзил зубы в ритуальное «лакомство» и немедля пожалел, что не согласился на предложение Лиса сбегать в буфет. Хлебец наверняка был забыт в каморке под сценой кем-то из строителей в годы возведения этого храма искусств, и разборчивые венские
– Запей хлеб ключевой водой, она чиста, как помыслы наши! – продолжал свое поучение адепт.
Я подумал, что с такими помыслами воду стоило бы отправить на химический анализ, но послушно хлебнул несколько глотков. Вода действительно была чистой и холодной, а главное, с ее помощью мне удалось протолкнуть в горло «черствый хлеб обыденности». Между тем скрытый все еще темнотою собеседник вещал далее:
– Покорствуя великой силе, растворяясь в ней, сам будешь силою и могуществом земным. Буде же один аки колос на ветру – сгинешь втуне, и зерна даров твоих не дадут всходов. – При этих словах он зажег от горящей свечи тонкую лучину, и с ее помощью запалил одну за другой множество таких же восковых свечей. – Будь как они, ибо совместное их сияние разгоняет тьму, в одиночестве же слабый огонек разума лишь порождает глупые фантазии о круговерти земного бытия да пробуждает духов сомнения, кружащих над этим миром в поисках слабой души, обреченной на вечные терзания. Возгорись от мудрости единой – и обретешь истинный смысл всякого дня.
– И классный секс каждой ночью! Красиво глаголет, — обрадованно сообщил Лис. – Невнятно, но красиво. Как пить дать бабла на прокорм требовать будет.
– Ну ничего, дадим. От Палиоли не убудет!
– Точно-точно! Он сколько денег наварил на информации с поля боя, пусть теперь раскошеливается.
– Нарекаю тебя братом Октавианом. – Он опустил клинок шпаги мне на плечо. – Да будет отныне всякий удар тебе – ударом всем нам! И да обнажится твой клинок в тот час, когда преславнейшему ордену иллюминатов будет грозить опасность!
Покончив с импровизированным обрядом и выслушав мое обещание свято хранить и оберегать, замаскированный воспреемник чинно снял с головы колпак, закрывавший его лицо, и представился:
– Зовите меня братом Максимилианом. Здесь я представляю Великого Просветленного главу ордена – брата Эммануила, верного преемника брата Спартака. Все, что будет нужно, вы узнаете в свое время, пока же вашему сиятельству надлежит исполнить подвиг, коего от вас ждет Великий Капитул.
– Полон внимания, – чуть склонив голову, чтобы скрыть невольную усмешку, заверил я.
– Ого, уже и общественную нагрузку доверили, буквально почти шо действительный член тайной редколлегии! Растешь в рядах иллюминаторов, брат Проктопавиан! Ты ж смотри, будут нарезать участки по карте, берем Аляску. Она тут все равно на фиг никому не нужна, но мы-то знаем, как ею по уму распорядиться! — бушевал на канале связи мой развеселый напарник.
– Нам известно, что вы близко дружны с фаворитом императора Павла генералом Буонапарте.
– Я бы не сказал, что мы близко дружны, но действительно приятельствуем.
Что ж, в таком случае вам
– Могу я полюбопытствовать, отчего вдруг благородное собрание иллюминатов проявляет столь бурный интерес к этому генералу? Если взять, скажем, русскую армию, то в ней немало военачальников, прославленных никак не менее, чем сей, несомненно, талантливый артиллерист. Вот, скажем, князь Петр Иванович Багратион…
– Сей человек неординарен, – перебил меня брат Максимилиан, не желая слушать восхваления звездам российского воинства. – Его дарования превосходят все мыслимые границы. Под благим руководством отцов нашего ордена ему суждена великая будущность.
– Бедный, бедный Бони! — смахнул невылившуюся слезу Лис. – Кто только его не хочет! Прям хоть разорвись! Алиса, девочка моя, тебе не уйти от большой спортивной славы!
– Это ты о чем?
– Бонапарт и слава – это ж натуральные близнецы-братья! Кто более матери Истории ценен?!
– Если же сей доблестный муж будет упорствовать в своей одинокой гордыне, близок час, когда грядущее царствование положит конец его успехам. А день этот близок, ибо благодетель графа Бонапартия тяжело болен, что ведомо нам из достоверных источников. Цесаревич же не жалует любимцев своего отца. Вам надлежит исподволь подготовить графа к вступлению в орден. В этом деле вам будет оказана всяческая помощь, но помните: кто, вкусив хлеб наш, изберет путь неблагодарности, сведет близкое знакомство с остротою наших клинков.
– Этого можно было не говорить, – пожал плечами я. – Но что вы предлагаете делать, если Буонапарте вдруг не пожелает сотрудничать с нами?
– Спросите его об услуге, два года тому назад оказанной новоиспеченному графу неким полковником Жаном Ландри, нашим добрым братом.
– Что за услуга? – попытался уточнить я.
– Это вас не касается! Если Наполеон откажется принять сделанное вами предложение, вы узнаете все, что следует. Ранее же это ни к чему. – Он замолк и повелительно хлопнул в ладоши. – Брат Клемент, сопроводите почтеннейшего собрата в его ложу.
Зимняя кампания 1805 года была окончена, и торжественное завершение ее заставило войска рыцарственной коалиции задержаться в роскошной Вене до самого Нового года. Однако едва уставший от праздников город погрузился в привычную дремоту, армии двинулись к местам постоянного расквартирования. Вместе с российскими войсками к берегам Невы отправлялись и мы с Лисом.
Насколько мне было известно из кругов, близких ко двору, указ о нашем с Сергеем и барона Мюнхгаузена награждении орденом Святого Георгия за спасение знамени при Сокольнице был уже подписан орденской Думой и представлен на рассмотрение его императорскому величеству Павлу I. Это было хорошее начало для карьеры военного атташе, в которой мне теперь предстояло испробовать силы. Хотя, как нам было известно, император всероссийский не больно-то жаловал ордена, учрежденные своей нелюбимой матушкой, пусть даже и пользующиеся в войсках особым уважением. Оставалось предполагать, что для иностранцев он сделает исключение.