Северные новеллы
Шрифт:
Радости пятилетнего Димки не было конца! Мать с отцом строго-настрого запретили сыну приближаться к зверенышу, потому что Ревун бросался, хрипя от удушья, даже на командира, когда тот подносил ему в миске пищу. Реветь он, правда, стал поменьше, в основном бесновался по ночам; соседи скоро перестали умиляться медвежонком и, проходя мимо, косо, недовольно поглядывали на дом авиатора. Да и жена, проворочавшись ночь с боку на бок, начала ворчать: уж лучше б, мол, милицейская сирена у них во дворе выла, ее хоть не жалко, она неживая.
Как-то Манюня вылезла из конуры погреться на солнышке. Она понемногу привыкала к
Расправившись с собакой, медвежонок бросился на Димку, который продолжал стоять на крыльце и от сильного испуга не мог ни бежать, ни кричать. Он сбил мальчика с ног, но, слава богу, не причинил ему особого вреда, потому что увидел кур, купавшихся в уличной пыли. Он пробежал по Димке, как по неодушевленному предмету, и при этом глубоко процарапал когтями горло и щеку мальчика. Затем перелез плетенек и устремился к курам. Только теперь Димка закричал, да так, словно его живьем резали. Выбежала испуганная мать, увидела кровь на лице и горле сына и тоже закричала.
Сбежались соседи. Пленить Ревуна не составляло большого труда. Он был очень занят: пожирал курицу. Морда по глаза в пуху, крови — смотреть страшно.
Когда из рейса вернулся командир Ми-4, жена потребовала навсегда убрать медвежонка, «чтобы его духу здесь не было».
Ночь мохнатый разбойник, связанный, пролежал в сарае, а утром командир экипажа затолкал его в мешок и повез на аэродром. Он выполнял продуктовый рейс в бригаду рыбаков, за двести километров ниже по течению Колымы. На полпути Ми-4 сел на песчаную косу реки. Ревуна освободили из плена и выпустили на все четыре стороны.
Он пришел в поселок через полторы недели, худой, ободранный и запаршивевший, смахивающий на большеголовую бродячую собаку. Жить в тайге он не мог. Для него она была враждебная, голодная, полная опасности. И одна тайга знала, как тяжко было медвежонку пробираться к людям, что на каждом шагу его поджидала смерть. Сначала Ревуна преследовала рысь. Неминуемую гибель отвратила случайность: повстречался отбившийся от матери сохатенок, и она предпочла его медвежонку. Потом гналась росомаха. Догнала, да побрезговала, оставила в покое: уж больно он был худ, мосласт; икая пища есть в колымских дебрях...
Люди пожалели Ревуна, забыли старые грехи. Подкармливали, ласкали. Правда, взять его никто не пожелал, и он день и ночь проводил на улицах поселка.
Жизнь заставила Ревуна переломить свой дикий, злобный нрав. Смекнул: иначе люди перестанут давать еду, свяжут и опять отвезут в глухую тайгу во чреве гигантской грохочущей стрекозы. И он уже не ревел — бесполезно, да и людей это шибко раздражает; позволял гладить себя по морде, трепать по холке: пусть гладят и треплют, коль им нравится.
Но временами, независимо от воли и желаний подрастающего зверя, на него как бы находило затмение. В медвежонке пробуждались жестокие, кровожадные инстинкты
Но однажды произошло событие, круто переменившее судьбу Ревуна. Рано или поздно подобное должно было случиться.
Поселковые ребятишки, нарушая материнский наказ держаться подальше от медвежонка, часто играли с ним. Набив карманы сахаром, до которого звереныш был большой охотник, кормили лакомку. Ревуну надо было заслужить сладость. Кто-нибудь йз пацанов забирался на изгородь или перевернутый на попа чурбан, выставлял руку с квадратиком рафинада; звереныш потешно прыгал на задних лапах, щелкал уже изрядно отросшими клыками, а мальчуган, наоборот, отдергивал руку с заветным кусочком. В конце концов сахар подбрасывали, и Ревун довольно ловко ловил его красной пастью. И вот как-то на чурбан забрался толстый и нерасторопный пацаненок. И не успел он отдернуть руку, а Ревун не смог выверить прыжок — лязгнули сильные, как у овчарки, челюсти, клыки, словно ножом, отсекли половинку указательного пальца. Звереныш проглотил и сахар и кусочек человеческой плоти. И никак не мог понять, отчего это заревел голодным теленком толстый мальчик, зачем сбежались взрослые и почему снова — в который раз! — его поймали, связали и отнесли в какой-то темный сарай.
Отец толстого мальчика вгорячах схватился за ружье. Его сумели остановить. Нашелся умный человек и убедил отца: в несчастном случае виновны люди, медвежонок здесь ни при чем.
Сообщили в райцентр районному охотоведу. Пусть он ломает голову, что же делать с медвежонком, это его работа, за то ему и деньги платят.
Крепко задумавшись, Горюнов третий час сидел в сарае и не знал, как быть с медвежонком. Точнее, знал, но не решался на крайнюю меру, искал, но не находил возможности сохранить жизнь зверенышу. На его памяти было немало примеров, когда медвежата, добытые забавы ради ценою гибели матери, со временем превращались в могучих зверей и ненароком калечили, а то и убивали своих двуногих хозяев. Да и попробуй-ка прокорми такую махину! Тайга этих прирученных человеком животных обратно не принимала, была для них пустыней и гнала, вновь прибивала к селениям. Их приходилось отстреливать...
Ревун ласкался к ногам охотоведа, вспрыгивал ему на колени, пытался лизнуть шершавым языком лицо. Он понимал, что провинился перед своими кормильцами, но не догадывался, в чем же именно его вина? Горюнов трепал холку звереныша и со вздохом повторял одно и то же:
— Эх ты, ребятенок...
Легче было бы не лететь в этот поселок из райцентра, а дать команду общественному инспектору ликвидировать звереныша...
Просидев еще битый час, Горюнов уловил слабую и, пожалуй, единственную зацепку, которая могла бы спасти Ревуну жизнь. Он поднялся, поправил планшет и кобуру с пистолетом, пристегнутую к широкому поясному ремню, сказал медвежонку, как шаловливому сыну: