Северные амуры
Шрифт:
Филатов круто пошел на мировую:
— Бывает, Кахым Ильмурзинович, бывает… Но военная служба, сами понимаете, устав… — И он с беспомощным видом повел плечом: дескать, моя бы воля.
Запели, завели дорожную привольную мелодию колокольцы, раскинулась в вечерней тишине степь, словно распахнула объятия, чтобы сердечно принять родимого сына Кахыма, а небо, бездонное, бесконечное, было светлее земли, светлее и добрее, и сулило ему счастье в жизни и на войне… Кахым мечтал побыстрее свидеться с милой Сафией, приласкать сына, но до того измаялся в тряской езде на перекладных из столицы в Оренбург,
— Ваше благородие, ваше благородие, — повторял ямщик, но майор не просыпался.
Филатов был настырнее, подъехал и гаркнул с седла:
— Господин майор!..
Кахым открыл глаза, приподнялся.
— Ваше благородие, надо бы остановиться в Надырше, сменить лошадей, — сказал кучер.
— Да, да… Можно.
Восточная кайма горизонта уже светлела, белела. Сентябрь выдался солнечным, теплым, и нескошенные луга, еще темные, словно прикрытые кошмой, благоухали влажным разнотравьем. Урманы тенисты. Да, где-то бушует война, льется кровь, а здесь земля благостно кроткая. Надолго ли?.. Вот уйдут полки в Нижний, опустеют аулы, станут бессонными ночами лить горючие слезы молодые солдатки, и заведут тоскливое монотонное песнопенье дожди, грязь развезет дороги, сизые поля нахмурятся, а в голых ветвях тальника студеный ветер засвистит, загудит.
А зима в деревнях, сдавленных сугробами снега, будет еще непригляднее — год неурожайный, значит, начнется и голодуха, поползут из избы в избу хворости. «Безысходная, горькая твоя судьбина, мой народ!..» — подумал Кахым.
А раскисать нельзя — война продолжается, ожесточенная, неудачная для России. Башкиры в годы ратных испытаний честно, самоотверженно сражались за Россию не щадя себя. Царь Александр обещал в манифесте даровать башкирскому народу после изгнания французов державные милости. Не обманывает ли? Вернувшись с войны, джигиты не простят обмана. Знамена Пугачева и Салавата — нетленные… Среди друзей князя Сергея в Петербурге Кахым встретил пылких свободолюбивых юношей, готовых идти на бунт ради блага народа. Признаться, он растерялся, не ждал, что в покоях молодого князя Волконского произносят такие крамольные речи. У русских крестьян, изнывавших под крепостным игом, оказывается, были благородные защитники, не страшившиеся царской опалы. Но и они, едва Наполеон, его разноязычные орды вторглись в Россию, безоговорочно выпросились, чаще всего добровольно, на войну, считая, что устройство жизни народа придется отложить на послевоенные годы. И Кахым был согласен с ними.
Ямщик свернул с тракта на проселок, и Филатов, пришпорив резвого коня, поскакал вперед.
— Куда это он торопится?
— Хочет известить старшину аула Надыршу о вашем прибытии, ваше благородие, — доложил ямщик почтительно. Кахым поморщился — такие почести ему не по чину.
20
Поддужные бубенцы спугнули покой дома Ильмурзы — видно, курьер еще не известил старшину юрта о высоком назначении его сына.
Когда тарантас остановился у ворот, работник взбежал на крыльцо и закричал в открытую дверь:
— Молодой хозяин приехал!
Около кухни испуганно взвизгнула женщина, то ли кухарка, то ли служанка.
Ильмурза,
— Почему не прислал вестового?
Филатов ответил за майора:
— Я хотел сам прискакать, да их благородие запретили.
— А ты бы не слушал их благородия! — напустился на него Ильмурза. — Иль забыл правила благоприличия?
Сын выпрыгнул из тарантаса.
— Да будет тебе, отец!.. — И обнял всхлипнувшего от умиления и гордости за майорские эполеты Ильмурзу. — Мать здорова? А Сафия? Мустафа?
Сажида пыталась вытолкнуть на крыльцо отчаянно сопротивляющуюся сноху, но Сафия знала непреложные обычаи и ускользнула. Тогда, взяв за руку притихшего от неожиданности внука, Сажида пошла к воротам.
— Здравствуй, эсэй! Здравствуй, улым! — весело воскликнул Кахым, поднял, подбросил высоко взвизгнувшего от восторга Мустафу, теперь малыш понял, что этот нарядный офицер — его отец.
Сафия тем временем спустилась с крыльца, но стояла в сторонке, бросая на мужа сияющие счастьем взгляды.
Кахым пожал ей руку, обласкал улыбкой, но при людях не поцеловал.
Хлынули соседи, майор почтительно здоровался с мужчинами, а Ильмурза приглашал их в дом, но со строгим выбором.
В толпе у ворот слышались восхищенные возгласы:
— Да это же наш Кахым, а мы-то думали…
— За чужого начальника приняли.
— Ясное дело — мундир, борода, усы, такая важность!
Заплакал стиснутый людьми мальчишка, и мать сердито зашипела:
— Т-с-с-с, Пилатка в мешок посадит и увезет!
С нею согласились:
— Да, Пилатка с кем попало в деревню не поедет!
Солидно, неторопливо приблизился мулла Асфандияр, благословил поклонившегося Кахыма, приветствовал Ильмурзу.
Бурно ворвался в толпу веселый Азамат, он уже потолковал с Филатовым и знал все новости губернаторского дома и Оренбурга.
— Их светлость князь Волконский прислал к нам Кахыма начальником! — торжественно громко объявил Азамат.
Все замолчали, с недоумением посмотрели на него. Насладившись молчанием собравшихся, Азамат многозначительно добавил:
— Кахым отныне голова над нами и кантоном!
Мулла поинтересовался:
— Назначили, получается, вместо отца старшиной юрта?
Азамат посмеялся над такой наивностью святого хэзрэта:
— Бери выше! Помощник самого генерал-губернатора!
Ильмурза испуганно вздрогнул, ничего не понимая, а в толпе начались оживленные разговоры. Аксакалы тоже ни в чем не разбирались, но с одобрением поглаживали бороды:
— О-о!.. Выше своего отца-турэ!
— Всем турэ турэ!..
— Пилатка сказал…
Мулла Асфандияр мудро напомнил правоверным:
— Чужой не простит, свой не обидит. Большой начальник — турэ, выходец из нашего народа, не даст в обиду земляков. Пошли Аллах турэ Кахыму здравия и благополучия! — И, возведя глаза к небесам, забормотал молитву о ниспослании милостей Всевышнего и Кахыму, и его родичам, и его семейству.
Аксакалы, сделав «аминь» — проведя ладонями над бородою, потянулись гуськом к майору, чтобы поздравить его со столь высоким назначением.
Земляки победнее и помоложе кланялись издалека.