Северные амуры

Хамматов Яныбай Хамматович

Фатима, жена Кахармана, не поднимая в смирении глаз, подавала на скатерть тарелки с угощениями и исчезала.

— Устал с дороги, иди ложись, — кивнул хозяин благосклонно, сменив гнев на милость.

Буранбай поблагодарил за трапезу, за внимание и прошел в комнату для гостей: дом начальника кантона был обширный.

Дунул на свечу, вытянулся на кошме, и вдруг бесшумно открылась и тотчас закрылась дверь не скрипнув, Фатима задвинула засов, пробежала, сбросив туфли, нырнула под одеяло,

прильнула:

— Ой, соскучилась, как соскучилась, — горячо шептала она, обжигая Буранбая поцелуями и дыханием. — С ума схожу от тоски!.. Ты почему в тот раз не у нас остановился, а на постоялом дворе? Не могу же я к тебе бежать ночью через весь город.

— Слушай, грех это — в доме твоего свекра и моего благодетеля, твой муж за стеною…

— Да он каждый вечер пьяный! — со злостью проговорила сквозь зубы Фатима.

— И все же он твой муж. И по закону, и по никаху.

— Обними меня, милый, кр-репче-е! Совсем ты ко мне остыл.

— Грех. И Бурангул-агай на меня сердит, грозит опалой.

— Милый…

Он скрипнул зубами и оттолкнул ее, постылую блудницу. Взвизгнув, Фатима скатилась с нар на пол и, видимо, ушиблась, вскрикнула без притворства, заметалась:

— Ну я тебе покажу! Локти станешь кусать… Загордился, видишь, теперь я ему не всласть!.. — Разъяренная женщина с треском рванула на себе платье. — Спасите! Затащил к себе, пытался опозорить! — закричала она, распахнув дверь и выглянув в коридор.

— Послушай!..

— А-а-а, спохватился? Раньше надо было думать, — неожиданно спокойным тоном произнесла Фатима и тотчас завопила, бегая взад-вперед: — Спасите, спасите-е!

Послышались голоса, вошел со свечой в руке Кахарман, за ним служка.

— За добро ты отплатил злом! Как помогал тебе в жизни отец, а ты покусился на честь его невестки!

— Послушай!..

— Не желаю слушать, уходи, на глаза не показывайся. Забудь дом Бурангула, своего благодетеля, навсегда. Обходи стороной!

— Давай объяснимся по-мужски, — лепетал Буранбай, сознавая, как беспомощно, как жалко звучат его оправдания.

Вжавшись в косяк, за дверью бурно плакала Фатима.

— Не было греха, не было, и Аллах, и Пророк тому свидетели! — сказал он.

— Не ври! — взвизгнула женщина.

Обескураженный, растерянный, Буранбай вышел через кухню, разбудил конюха, оседлал жеребца и выехал из ворот темного, с прикрытыми ставнями дома, отныне чужого, уже навсегда чужого.

Все лето, всю осень он не показывался в Оренбурге, ожидая новой подлости от Фатимы, от оскорбленного им — любой бы на его месте обезумел! — Кахармана.

Как-то вечерком, вернувшись из гостей от бая Махмуда, Буранбай застал дома урядника Филатова, хмурого от важности, по-обычному

неповоротливого.

«Этот злодей с добром не приедет!»

Но радостно распахнул объятия, шагнул к незваному гостю:

— О, большой кунак пожаловал! Сейчас раскинем праздничную скатерть.

— Не надо, — процедил сквозь мелкие зубы Филатов. — Не чаевничать приехал. Собирайтесь, господин старшина юрта, по вызову военного губернатора князя Волконского.

— По какому делу?

— По государственному.

— Завтра приеду.

— Нет, выезжаем немедленно в ночь, — строго сказал урядник.

— Да что с тобою, Пилатка? — рассмеялся Буранбай, вскипая.

— Я вам не Пилатка, а господин Филатов!.. Не доводите до крайности — со мной два казака.

— Так я, что, арестован?

— Понимай как знаешь!

К Буранбаю подошел Зулькарнай и шепнул по-башкирски:

— Отец, не дразни его! Собака лает, ветер носит.

— И верно, чего связываться!.. — Буранбай махнул рукой и начал одеваться.

В пути Филатов спросил его:

— Старшина, а чего это меня башкиры не любят?

— Да тебя и русские не любят, — отрезал Буранбай, горяча коня. — Слишком угодничаешь перед начальством! Доносишь им о любом сказанном впопыхах слове.

Урядник скривился, усы его запрыгали, но он злорадно хихикнул:

— Служба такая!.. А ты, старшина, скажи-ка прямо, почему поссорился с Кахарманом?

— И об этом прослышал? — привстал на стременах Буранбай.

На остроносеньком лице урядника зацвела торжествующая ухмылочка:

— Да мы с ним кутили в слободе у одной… у одной молодухи! Уж как он тебя поносил, как проклинал!

Оренбургские улицы были рассветно пустынными, копыта лошадей хлюпали в лужах, собаки метались на цепях во дворах.

— Значит, ты, старшина, к восьми утра явишься к начальнику губернской канцелярии Ермолаеву, — сухо распорядился Филатов. — Где остановишься?

— Ты же говорил, что князь Волконский вызывает!

— Ну, от имени князя страшнее.

— Не на пугливого напал! А остановлюсь я на постоялом дворе.

Сдав коня хозяину двора, умывшись, даже не позавтракав — военная дисциплина въелась в плоть и кровь, — Буранбай ровно в восемь утра, когда в соборе только-только ударили в большой колокол к обедне, поднялся на крыльцо канцелярии.

Ермолаев уже принимал посетителей, но заставил старшину юрта просидеть в передней целый час, а мимо тем временем проходили офицеры с бумагами, звеня шпорами. Наконец-то адъютант вышел из кабинета и небрежно бросил Буранбаю:

— Прошу.

Начальник канцелярии посмотрел на вошедшего старшину исподлобья, с нескрываемым подозрением: