Северная Аврора

Никитин Николай

Лежа на нарах, Маринкин прислушивался к нескончаемым беседам, которые велись вокруг него.

Особенно горячился Базыкин, секретарь губернского совета профсоюзов, сильный, широкоплечий мужчина с черными усами на крупном красивом лице.

– Не сумели организовать подполья! – говорил он. – Не выполнили указаний партии. В первую очередь я виню самого себя. В первую очередь. Башку бы мне оторвать…

– Не спешите. Пригодится, – раздался откуда-то из потемок усталый, злой голос.

Маринкин пригляделся. Человек, сказавший это,

лежал под ним, на нижних нарах, вытянувшись, точно стрела. Голова у него была забинтована тряпкой. На посеревшем лице выделялись тонкие, упрямо сжатые губы и воспаленные глаза.

– Где это вас так изувечили? – спросил Маринкин.

– Еще в первый день хлыстом исполосовали. А потом на допросе… – Лежавший приподнялся на локтях и, задыхаясь, продолжал: – Все секретов от меня добиваются. Только поэтому еще и жив. А то давно бы хлопнули. Из-за шифра канителят.

– Из-за какого шифра?

– Ну, нашего… советского… Они, конечно, понимают, что я должен знать шифр. У губвоенкома телеграфистом был. Оленин моя фамилия.

– И вы сказали? – быстро спросил Маринкин, вглядываясь в лицо телеграфиста.

– Да ты что? – удивленно прошептал Оленин. – Умру – не выдам.

Он глубоко, со стоном вздохнул.

– Трижды уже тягали меня… Американец один, Ларри по фамилии, сказывал английскому полковнику, будто меня расстрелять следует… Переводчик мне сообщил. Все возможно. А может, и пугают. На пушку берут. Ну, да я не дамся. У меня характер крепкий… – Боец ударил ладонью по голым доскам.

Он с трудом встал, шатаясь подошел к Маринкину и потянулся к окну. За окном мутно белела северная ночь.

Камера спала. Сон одолел людей, тесно разместившихся на нарах, в проходах между нарами и прямо на грязном полу.

– Пожалуй, и нам пора спать, – сказал телеграфист. – Утро вечера мудренее… А вы, я слыхал, доктор. Как же сюда-то угодили?…

– Сам не знаю… – ответил Маринкин. – Должно быть, за то, что перевязывал раненых из рабочего отряда на Маймаксе. Английская контрразведка хватает нас только за то, что мы советские граждане… На советской платформе стоим.

– Верно, вот за это самое, – согласился телеграфист.

Стащив с ног пыльные, тяжелые сапоги и пристроив их в изголовье вместо подушки, он улегся на нары и замолчал. Маринкин думал, что боец уже уснул, но вскоре в тишине камеры снова раздался его негромкий, взволнованный голос:

– Эти зверства, как они вчера меня били, наша партия им не простит. Нет, не простит… Хоть Архангельск нынче сплошь застенок, партия и рабочий класс вступятся в это дело. Эх, дожить бы!..

Вдруг среди ночной тишины раздался пронзительный тягучий звонок. По коридору, стуча сапогами, пробежал надзиратель. Камера проснулась. Люди бросились к окнам, стараясь рассмотреть, что делается на дворе. Все знали, что это звонок у тюремных ворот.

Один из надзирателей выбежал во двор. Ворота раскрылись, пропустив офицеров с портфелями в руках. По улице протарахтел грузовик. Вслед за

этим во дворе появился небольшой отряд солдат с винтовками.

– Опять всю ночь судить будут, – услыхал Маринкин за своей спиной чей-то голос.

Навстречу контрразведчикам, покачиваясь, спешил помощник начальника тюрьмы Шестерка.

– Ишь мотает его! Пьян, сукин сын… Значит, опять расстрелы будут, – сказал кто-то возле окна.

Во дворе раздались слова команды, стукнули о пересохшую землю приклады винтовок. Маринкин почувствовал, что ему почти до боли сжали руку. Он обернулся. Рядом с ним стоял телеграфист. Глаза его лихорадочно блестели.

– Видишь? – задыхаясь, сказал он. – Видишь негодяя?

– Который? – с невольной дрожью спросил Маринкин.

– Подполковник Ларри… Ну, что избил меня…

Доктор протолкнулся ближе к окну. Посредине тюремного двора стояло несколько офицеров в желтых шинелях и таких же фуражках с гербами. Среди них выделялся высокий, поджарый, уже немолодой офицер. Как и тогда, в Исакогорке, на нем была фуражка с красным штабным околышем. В руке он держал стек с кожаной ручкой.

Подкованные железом, грубые солдатские ботинки загремели по ступенькам лестниц и на площадках тюрьмы. Лязганье винтовок смешалось со звоном ключей в руках надзирателей и со скрипом открываемых дверей.

– Я же ни в чем не виноват! – кричал чей-то возмущенный и гневный голос. – Это бесчеловечно!.. Это произвол!..

Вслед за этим раздался визгливый крик Шестерки:

– Мал-чать! Выходи!

– Боже мой, – с негодованием зашептал доктор, наклонясь к Оленину. – Вы слышите?

Но скрежет ключа в дверном замке камеры заставил его вздрогнуть.

– Оленин! – выкликнул надзиратель.

– Меня… – спокойно и твердо сказал телеграфист Маринкину. – Прощай, товарищ доктор!.. Прощайте, товарищи!

– Прощай… До свидания, – послышалось в ответ.

– Нет уж, что себя обманывать… – все с тем же спокойствием проговорил телеграфист, проходя между нарами и на ходу пожимая протянутые к нему, руки. – Правда за нами! Передайте на волю, что Оленин умер честно.

В камеру ворвался пьяный Шестерка.

– Ах, шкура, еще митинг затеял! – закричал он, хватая Оленина за плечо.

– Не касайся ко мне, иуда, я еще жив! – крикнул Оленин, с неожиданной силой отталкивая Шестерку. – Прощайте, товарищи! – повторил он уже с порога.

– Прощай, Оленин!.. Прощай, дружок…

Голоса звучали отовсюду, и не было в камере ни одного человека, который не послал бы телеграфисту прощального привета.

Глава пятая

1

Телеграмма обо всем случившемся в Архангельске пришла в Шенкурск поздним вечером 2 августа. В ней сообщалось, что исполком эвакуирован и направляется по Двине в Котлас. Павлину, Виноградову предлагалось следовать в том же направлении.