Севастополь
Шрифт:
Но это еще не было концом. Из амбразуры дота одиноким, последним выстрелом прогремела его пушечка. И тотчас же страшный взрыв ударил по балкам, прокатил воздушную волну по батарее и, глухо повторенный эхом, покатился дальше к морю. На том месте, где был «пятый», все пропало в дыму, в мгновенном буйстве огня.
Когда ветер все смел, на месте дота дымилась огромная воронка: Колобок вместе с товарищами мужественно окончил флотскую службу Родине и Севастополю.
— Больше я ни одного выстрела не мог дать, — сказал Петров, кусая почерневшие губы, когда Лебедев пришел на командный пункт
Петров пристально вгляделся в инженера, для чего-то снял фуражку, снова надел ее и сказал:
— Ну, и отлично! Будем драться до последнего снаряда. Впрочем, надолго нам их не хватит. Звонил я в дивизион. Обещают доставить только к вечеру, не раньше. Ну, а до того времени… сами понимаете. Одним словом, сообщаю вам свое решение… В случае необходимости я скорректирую огонь Малахова кургана на себя, то есть в тот момент, когда немцы у меня будут. Вам понятно?
— Добро, — просто ответил Лебедев, еле сдерживаясь, чтобы не обнять Петрова, — добро! Кстати, я проверю, как покажет себя наш железобетон под нашими же снарядами.
— Это как же? — растерянно спросил Петров. — Так сами и будете в своем железобетоне сидеть?
— Ну, и что ж такого? — улыбнулся инженер. — А то ведь мы в тылу все преувеличиваем.
— Факт! — уже совсем весело ответил командир и вдруг, нахмурив красивые брови, как-то весь подобрался.
— Воздух! — донесся резкий выкрик.
От воздушного удара Лебедев отсиживался в землянке первого орудия. Тут же были пятеро бойцов, одетые в краснофлотское вперемежку с красноармейским. На лицах их, почти черных, блестели только глаза и зубы. Делясь табачком, они о чем-то беседовали.
Батареец в стальной каске не по размеру, из-под которой был виден только его вздернутый нос, сказал, зевнув во весь рот:
— Посидим да поговорим!
Потом он нагнулся к товарищам, и они о чем-то зашептались. Рослый широкоплечий краснофлотец — один глаз у него был завязан — сказал басом:
— Экий ты хитрый, Синичкин! Ты же сам попытай… Синичкин охотно обернулся к офицеру:
— Разрешите обратиться, товарищ военинженер второго ранга. Ребята вот тут говорят, словно это вы нашу батарею строили?
— Да, я строил батарею со своими товарищами инженерами и рабочими, — ответил Лебедев, одним ухом прислушиваясь к вою приближающихся вражеских самолетов.
— А теперь, что же… вроде как проверяете, хороша ли работа? — полюбопытствовал Синичкин, важно сдувая пепел с самокрутки.
— Выходит, что так.
— Стало быть, инженер вы обоюдный, — сказал Синичкин. Вместе с другими засмеялся и Лебедев.
— Это почему же?
— А как же? — убежденно объяснил Синичкин. — Конечно, обоюдное ваше дело. Я так понимаю. Ежели ваша постройка выдержит, значит вы на высоте…
— А коль не выдержит, то и мы зараз будем на высоте, о! — прогудел басистый краснофлотец.
— Так я об этом и говорю, — весело отозвался
— Это ж Синичкин, его знать надо, товарищ военинженер второго ранга, — добродушно засмеялись в землянке. — Он у нас поэт-любитель. Стихи складывает.
Синичкин с удовольствием слушал веселые подшучивания товарищей, потом, глубоко затянувшись дымом, на секунду задумался. В землянке все затихло. Тогда Синичкин, тряхнув своим громадным шлемом, начал нараспев:
Ветер шумит над волною, Снова в бою мы с тобою… Рейд голубой мой, Флаг боевой мой, Город родной, Севастополь!Поглядев на товарищей, Синичкин смолк. Неясная улыбка, робкая и застенчивая, чуть тронула его губы.
Закончив, он еще раз посмотрел на всех голубыми глазами, вдруг смутился и тихо уронил:
— Покедова все…
Басистый краснофлотец, с любовью глядя на инженера, хотел что-то сказать, но тут истошный свист бомбы возник над их головами. Потом удары последовали один за другим…
Все стихло как-то сразу.
Отбой.
— За добавкой полетели, — зевая, сказал Синичкин.
Крик наверху: "К орудиям! Танки!" — поднял всех на ноги. Пот и грязь струились по разгоряченным лицам батарейцев. Они скинули каски, фланелевые рубахи; окутанные пороховым дымом, они действовали среди грохота боя с удивительной лихостью и строгой скупостью в движениях.
Прильнув к автомату, строчил по близкой цели Лебедев. Он уже начинал жалеть, что у него нет простой трехлинейки: дело как будто приближалось к рукопашной.
Петров, радостно возбужденный — весь порыв! — перебегал от орудия к орудию. Тут он командовал огнем, там помогал изнемогшему подносчику или заряжающему. Видно было, как радовались люди, видя в такой час командира рядом с собой.
Вот Петров что-то закричал в сторону третьего орудия, белые его зубы блеснули, но что он крикнул, Лебедев разобрать не мог.
Повязки на руке Петрова уже не было, не удержалась и фуражка. Каштановые волосы старшего лейтенанта развевал ветер.
"Так сами и будете в своем железобетоне сидеть?" — вспомнились инженеру слова Петрова. И он, не переставая стрелять, стал постепенно приближаться к командиру Дальней, порешив умереть с ним по-братски, плечом к плечу.
Петров увидел его. Он оживленно закивал ему головой, настойчиво показывая рукой на небо. Там появились бомбардировщики противника. Справа шли шесть танков.
В блиндаже командного пункта Петров закричал Лебедеву:
— Ну, боезапас весь! Фашистов я на себя навлек достаточно. Пора!
И Петров, соединившись с Малаховым курганом, принялся кричать в трубку телефона свой добровольно подписанный смертный приговор.
Прошли короткие мгновения. Лебедев и Петров молча смотрели в глаза друг другу. Где-то далеко словно прогремел гром, и три первых тяжелых снаряда Малахова кургана, с гневным стоном расталкивая воздух, прилетели сюда и разорвались в самой гуще наступающих. Однако осколки их достали и до орудий Дальней.