Севастополь
Шрифт:
Мимо наблюдательного пункта, где Родионов провел всю ночь без сна, опять вели пленных. Их сводили в воронку от тонной бомбы, бегло опрашивали и, как только собиралась солидная группа, маршем отправляли в тыл.
Родионов уехал в санбат навестить раненых героев штурма и вручить им ордена. Вернулся в полдень восьмого мая и получил приказание, которого больше всего опасался: пропустить соседа через свои боевые порядки, самому же оставаться во втором эшелоне и готовиться к действиям на девятое мая.
Родионов с обидой сказал генералу, что невелика, мол, честь стоять во втором эшелоне
То, что было накануне под Сапун-горой, в этот день повторилось на флангах. У Балаклавы и на Северной стороне не смолкала канонада. Там сжимали подкову фронта тяжелым, но упорным движением вперед; здесь же, в центре подковы, хозяином дня был Морянов, заместитель Родионова по тылу; он бросил на горные дороги все повозки, все тракторы, в течение дня передвинул склады почти к самой горе, пополнил боекомплектами батареи и патронные сумки стрелков, развернул на месте недавних боев санитарные пункты и похоронил убитых.
Саперы расчищали от мин лощинки за «Зернышком», а связисты тут же опутывали высоты километрами провода.
К концу дня Родионов вышел на новый НП среди развороченных немецких блиндажей и разметанных нашей артиллерией дотов. Это было пристрелянное немцами место, куда они сейчас бросали снаряд за снарядом. Родионов стоял под разрывами и ругал дивизионного инженера:
— Какого дьявола выбираете «глаза» на таком месте, где не видно противника. Мало ли что — во втором эшелоне! Что ж я век здесь буду стоять? Я должен видеть, как сосед ведет бой!
Ночь на девятое была тяжелой. Немецкие самолеты бомбили квадрат за квадратом все занятое дивизией пространство. А далеко над Севастополем поднималось зарево. Родионов сказал:
— Жгут. Трусят и выбрасывают весь запас бомб. Значит все. Не в первый раз так.
Утром он перебрался под большой, изрытый дождем и ветрами камень и расположился на открытом месте, подчеркивая временность своего пребывания там. Саша, поставив машину тут же возле дороги, сидел рядом с полковником; чуть ниже вились тропы, по которым сейчас шли бойцы более счастливой дивизии, выдвинутой генералом вперед.
Кто-то, увидев шагавшего вверх матроса, шутя сказал:
— Ну вот, Алексей Павлович, все ясно: моряк идет к Севастополю, и наверняка у него за пазухой флаг.
Комдив то и дело вызывал по телефону командиров полков:
— Ну, как там сосед, продвинулся?.. Смотри, не зевай, Сташко. Не отрывайся, на плечах иди. Мало ли что они воюют. И мы повоюем… Надо будет вырвемся вперед, не спросим!.. Ничего, ругать не будут. Делу лучше…
На той стороне шел бой, ревниво переживаемый Родионовым. Другая дивизия приближалась уже к хутору Дергачи, и Сташко время от времени докладывал, что он тоже не отстает. "На пятки наступаю!" Свистели снаряды — они поддерживали бой соседа. Шли раненые — раненые соседа. Шли пленные — тоже захваченные соседом.
Какой-то боец той, воевавшей, дивизии, увидев полковника, подвел к нему здоровенного шофера из немецкого
Пленный осведомился, скоро ли отправят его отсюда в тыл в лагерь… Внизу из лощины раздался в это время скрежет «Катюш»; пленный побледнел.
Саша смотрел на гитлеровца презрительно. Он сказал, что сейчас, мол, придется принимать все недолеты и перелеты, которыми ответят фашисты на работу ненавистного им оружия. И действительно, разрывы застучали по склонам Сапун-горы. Все прижались к камню. Обернувшись, Родионов увидел согнутую в три погибели фигуру пленного, нахлобучившего на голову каску и спрятавшего лицо в колени. И Саша, и Родионов брезгливо отвернулись.
— Скажите ему, что отпускаю его в Севастополь, — бросил через плечо Родионов. — Пусть идет, если хочет.
— Наин, найн, — испуганно ответил пленный. — Нет, я не хочу в Севастополь!..
Внезапно в гулкий грохот боя ворвался рокот низко летящего самолета; какой-то «У-2» мчался по долине между гор в самое пекло, приветливо покачивая крыльями, и многие подумали в это мгновение одно и то же.
— Смотрите! Это наш летчик летит к Севастополю.
И Родионов ревниво подумал о том же; он запросил полки об обстановке. Но вдруг зазвонил телефон командующего. Телефонист доложил:
— Товарищ полковник, генерал вызывает…
Родионов с жадностью схватил трубку и приник к ней, дрожа от волнения:
— Слушаю, товарищ генерал-майор. Одну минуточку: тут «Катюши» играют, не слышно вас. Сейчас кончат… Все. Слушаю… Есть, вынуть карту. — И шепотом адъютанту: "Давай, давай скорей двадцатипятитысячную, севастопольский лист". Так. На Дергачи? Так. Затем — сто шестьдесят пять и один? Есть. Что? Не разобрал. А?.. «Мессер» бомбы бросает, товарищ генерал, не слышно. Да, кончил… Сбили… Благополучно. Шофера ранило. Да, продолжаю: Малахов слева?.. Разрешите, товарищ генерал, и на Малахов? История, товарищ генерал, история!.. Есть, слушаюсь… У меня ничего… Оправдаем… Есть… Перехожу вперед на новый НП.
Родионов положил трубку, мигнул телефонистам, чтобы собирались вперед в облюбованную уже разведчиками траншею, откуда прекрасно виден был театр войны до самого Севастополя, и мягко спросил Сашу, бинтующего раненную осколком ногу:
— Так в санбат, Саша?
— Да тут осколочек, товарищ полковник. Пустяк, перевяжу. Уж я с вами в Севастополь…
— Ну, смотри. Дело хозяйское. Если так — ладь машину и жди меня впереди за Дергачами. Я пока пойду напрямик, а там двинем в Севастополь.
Через полчаса Родионов стоял за горой в немецких траншеях и хриплым голосом командовал по радио:
— Сташко, Сташко, у тебя двадцатипятитысячная? Дергачи видишь? Дальше балка, там курган… Малахов курган? Дело твое. Я твоей разведкой не командую… Раз флаги заготовили, значит знают, что делают… Ты вот не на Малахов, ты на фланги смотри, фланги держи!.. То-то.
— Панкул! Скажи своим бомбардировщикам, чтобы обеспечили фланги Сташко и Слижевскому. Да смотри, пусть по своим не кроют!