Сеттлеретика
Шрифт:
Конечно, последний, сказал я себе со злой иронией. Вот так говорю себе уже две тысячи пятисотый раз. И все равно – надеюсь. Дум спиро сперо…
Хорошо Наташе: она в институте, где занимаются самыми древними существами на свете, всякими микробами и прочими микроорганизмами, там не бывает прорывов в науке, спокойно и методично каталогизируют все эти миллиарды видов, прямо как в девятнадцатом веке…
Машина заползла под здание института, из зала подземной парковки я лифтом поднялся наверх, а оттуда уже в зал машинных расчетов. Так он назывался
Мощь этих ЭВМ росла, а размеры уменьшались, пока не стали помещаться в двух-трех шкафах. К тому времени мы начали привыкать называть их компьютерами, потом при росте мощности размеры уменьшились до крохотной пластинки, которую вставляли в мобильники, фотоаппараты, кофейники, электрогрелки…
Сейчас на все товары приклеиваются крохотные идентификаторы, цена которых – десятая доля копейки, но по мощи в сто тысяч раз превосходят ЭВМ, располагавшиеся когда-то в этом зале.
Но сейчас это снова зал машинных расчетов, а вдоль стен в два ряда высятся стальные стеллажи с блоками, очень похожими на те, что стояли здесь всего лишь пятьдесят лет назад. И мощь каждого всего пять лет назад была равна мощи самого-самого суперкомпьютера планеты.
Если и сегодня опозоримся, мелькнуло пугливое, разорвут, заплюют, затопчут… и будут правы. С такой невероятной мощью, с такими возможностями – и столько лет на месте? А на работе взахлеб токовать, красиво закатывая глазки, о приходе сингулярности, что вот-вот, ну прямо завтра с утра, как бы сама собой…
Начиная от холла окунулся в повышенную нервозность, народ мечется суетливее, чем обычно, бегают со старинными папками в руках, по условиям заказчика документируем все и на бумаге, много людей в синих халатах, раньше их называли «синими воротничками».
Навстречу мне метнулся Валентин Игнатьевич, мой зам, ветеран сеттлеретики, проповедовавший идею переселения людей в компьютеры, когда те были еще на лампах и занимали два-три нижних этажа института.
– Скрестили пальцы, Антон Юрьевич? – спросил он нервно. – Здравствуйте. Доброе утро!
– А вы через левое плечо похаркали? – поинтересовался я.
– И мелом черту провел у двери, – сообщил он так серьезно, что я поверил. Когда одни неудачи, на что только не пойдешь, в каждом из нас, пусть мы все академики, живет лохматый суеверный дикарь и время от времени прорывается наружу. – И пальцы держу скрещенными, видите?
– Фига получается, – заметил я озабоченно. – Как-то иначе скрестите… А что это за новость?
Шестеро дюжих грузчиков вкатили со двора в холл огромный металлический ящик, похожий на железнодорожный контейнер, только белого цвета. В раскрытые двери был виден трейлер защитного цвета с характерными пятнами войск специального назначения.
Валентин Игнатьевич помрачнел, взгляд ушел в сторону, но я смотрел требовательно, наконец он пробормотал:
– Генерал
В сердце кольнуло, я задержал дыхание, потом спросил:
– А он почему вдруг?
– Вы же знаете, – ответил Валентин Игнатьевич умоляюще, – что же вы мучите? Один из основных заказчиков. На ключевых испытаниях присутствует всегда.
– Прошлые пропустил, – напомнил я. – И еще три подряд… Ох, у меня дурное предчувствие.
– Вы просто не любите военных, – сказал Валентин Игнатьевич. – А я в свое время откосил, потому у меня к людям в форме никакого негатива.
Подошел мой второй зам, Саенко, вдвое моложе Игнатьевича, ловкий и пробивной хозяйственник, блеснул зубами в приветливой улыбке и черными, как спелый терн, глазами.
– Ивановым любуетесь? Здравствуйте, Антон Юрьевич. Как здоровье? А то вы что-то бледный… Говорят, виагрой злоупотреблять вредно. Иванов при всех регалиях, видели?
– Еще увидим, – буркнул я. – Он со своим смазливым адъютантом? Или смазливой бабой в погонах, чтобы ничего лишнего не подумали?
Саенко сказал уважительно:
– Вы смотрите в корень, Антон Юрьевич. Увы, ни с тем, ни с другим. Зато с двумя запечатанными контейнерами, как вы уже заметили. И сделали какие-то выводы. Какие?
– Лучше умолчу, – пробормотал я. – Лучше пусть у одного настроение портится.
Валентин Игнатьевич поплевал через левое плечо, Саенко брезгливо отпрыгнул, скрестил пальцы обеих рук и, судя по застывшему лицу с выпученными глазами, что-то проговаривает про себя.
В зале машинных расчетов яблоку негде упасть, я велел посторонним покинуть помещение, и хотя посторонних нет, все работают над проектом, но все, кроме избранной группы, послушно потянулись к выходу. Здесь уже из суеверия потрогали хромированную поверхность главного блока Алкомы, теперь за ходом эксперимента можно наблюдать на больших экранах в соседних посещениях.
Генерал Иванов появился не один, а в сопровождении двух полковников. Те, молчаливые и на удивление интеллигентные, поклонились и отбыли к своему непонятному грузу. Генерал остановился у входа и орлиным взором оглядывал зал. Хотя в последнее время на генеральские должности начали выдвигать существ профессорского вида, а военные министры вообще тюфяки и рохли, но Иванов – орел, военная косточка, деды и прадеды воевали, служба в крови, костях и во взгляде: человек долга, верности и неукоснительного исполнения приказа.
Валентин Игнатьевич пробормотал едва слышно:
– Он сказал, это наш последний шанс. Однако сам уже принял свои меры.
Холод разлился по моему телу.
– Эти меры… в контейнерах?
Он прошептал, не глядя в сторону генерала:
– Судя по всему… да.
– Господи, – вырвалось у меня, – что он задумал? Это не его дело!
– Кто платит, – печально сказал он, – тот и заказывает музыку. А мы должны под нее плясать.
– Иначе возьмут других танцоров, – вставил Саенко.