Сеть для Миродержцев
Шрифт:
Мы умолкли, внимая.
Все-таки не зря Учитель Отваги — наш деревенский пандит-сказитель. Вот уж у кого на каждый случай найдется по сотне цитат из Святых Писаний! Да и в рукопашной схватке нет ему равных — я, Силач, смазываю кокосовыми выжимками синяки на предплечьях и голенях, когда Гурукал вызывает меня для показа нового и закрепления старого.
А я способен…
Ладно, речь о другом.
— Вы сильнее Индры? — спросил Учитель Отваги, спускаясь. — Вам не страшна Дваждырожденная Смерть?
Я потупился.
Хотелось отбросить боевой шест куда подальше, но я стеснялся
— Он совершил все как положено? — Учитель Отваги обращался только к Учителю, словно нас и брахмана, предмета раздора, в Святом Месте не было.
— Да, Гурукал. И наилучшим образом.
— Тогда зачем эти крики "убить"?
— Я не кричал "Убить!", о мудрый! Я лишь спросил у него: что мне теперь с ним делать?
— Он ответил?
— Не успел.
Учитель Отваги взглянул на брахмана.
Тот до сих пор стоял на коленях и спокойно рассматривал алтарь.
При взгляде на изображение Рамы-с-Топором в его черных глазах зажигались странные искорки, смысл которых был для меня неясен.
— Как твое имя, о брахман, любитель гулять ночами в недозволенных местах?
Учитель спрашивал серьезно, ожидая такого же серьезного ответа.
— Зовут меня Дроной, о источник спасения. — Брахман легко поднялся на ноги, и я увидел, что низкорослый Учитель Отваги выше его на целых пол-ладони. — И я полагаю, что Святое Место входит в число мест дозволенных, но дозволенных не всем.
— Чего же ты хочешь?
— Чтобы Святое Место приняло меня в качестве старательного ученика.
— Ты брахман, а мы — шудры. Будет ли это соответствовать Закону и текстам священных Вед?
— Братья-Всадники, божества утренних и вечерних сумерек, считаются меж богов шудрами из-за своей приверженности к лекарскому делу. Что не зазорно для небожителей, то не зазорно для меня. Некогда шакал наставлял божественного мудреца Черепаху, родителя богов, в сокровенной сути Писаний — насколько я ниже Черепахи-риши, настолько ты, о достойнейший, выше шакала! Будь моим учителем!
— Брахманы привержены Ахимсе — учению о ненасилии. Будет ли тебе прилично наносить удары и получать их?
— Ученику прилично получать удары палкой от своего Гуру. Нет в этом позора, нет и вреда, кроме Пользы. Брахману прилично наносить удары во имя спасения коров, иных брахманов и собственной жизни. А жизнь моя бессмысленна без твоей науки! Спасая жизнь, я буду наносить удары, послушный тебе! Добавлю лишь: насилие и ненасилие — внутри, а не снаружи, о знаток!
— Пойдем, — вместо ответа или следующего вопроса сказал Учитель Отваги.
И впервые за шесть лет мы, прервав занятие, вышли из Святого Места наружу.
Оказавшись на поляне, мы зажгли факелы по приказу Гурукала. Ночь отступила на все десять сторон света, и хохлачи-дронго с клекотом брызнули в заросли олеандра. Где-то совсем рядом захрюкал потревоженный вепрь. Мы прислушались, и вскоре треск кустов подтвердил: зверь вслепую унесся прочь.
— Силач, подойди! — сказал мне Учитель Отваги.
Я подошел, втайне гордясь выбором Гурукала. Если требуется проучить болтливого брахмана, любителя совать свой длинный нос в пасть леопарда, лучшего человека, чем я, не найти.
Ладно, речь о другом.
Забрав у меня факел, Гурукал кивнул Гуру, и помощник Учителя Отваги завел мне руки за спину, плотно стянув запястья лианой. После чего укрепил на груди дощечку из дерева калияка, чья желтая древесина долго сохраняет приятный аромат.
В дощечку были врезаны два бронзовых кольца на близком расстоянии друг от друга.
Я уже знал, что последует за этим, и втайне даже огорчился. Было бы гораздо приятнее попросту надавать тумаков нахальному брахману-птице… Да, тумаки есть тумаки, что подтверждено Святыми Ведами, которых я ни разу не читал.
Но продемонстрировать чужаку тайное мастерство презренных шудр тоже было достаточно неплохо.
И душа моя возликовала.
Думаю, в следующем воплощении я обязательно стану кшатрием, великим воином, защитником друзей и грозой для врагов. Ездить придется на золотой колеснице, застеленной шкурами тигров — а как же иначе?! — под царским зонтом, бренча колокольцами. А звать меня будут по-прежнему Силачом… скромно уточняя — Силач-из-Силачей. Минут годы, я прозрею и вспомню, кем был раньше, преисполнясь…
— Не вертись! — строго бросил Гуру.
Отвесив мне хлесткий подзатыльник.
Я расстроился, а Гуру привязал к кольцам два длинных ремня, на концах которых крепились шары из хлопка — каждый размером с голову шестимесячного младенца.
Факел дважды ткнулся в шары, хлопок мгновенно занялся, и досужему взгляду вполне могло бы показаться: сейчас, сейчас огненные головы ударятся макушками о землю, отскочат и вцепятся жгучими челюстями в Силача-ленивца! Я еще раз расстроился, потому что скуластое лицо брахмана-птицы оставалось бесстрастным, а другого досужего взгляда мне было не дождаться! Впрочем, время для посторонних мыслей вышло до последней кшаны [37] .
37
Кшана — миг, мгновение, 4/5 секунды.
Пора начинать "Пляску Гридхры".
Думаю, со стороны это выглядело бесподобно. Я сам не единожды видел, как ту же "Пляску" исполняют мои товарищи, и хлопал в ладоши, крича во всю глотку: "Превосходно!", за что получал от Гуру очередной подзатыльник, а Учитель Отваги неодобрительно косился в мою сторону. Но, так или иначе, я отлично представлял, что сейчас видит нахальный брахман. Вот: тело ученика "Боя-в-Святом-Месте" вихрем мечется в отсветах факелов, ноги дробно переступают, топча воображаемых змей, следует прыжок, еще один, туловище изгибается ивой под ветром — и пламенные крылья выписывают в темноте лихие зигзаги, расчерчивая светом покрывало Тьмы-Матери! Падающие звезды, боевые диски Опекуна, зарницы-искры из-под копыт коней Братьев-Всадников, а пляска длится, не кончается, и ремни словно сами собой избегают перехлеста, не желая запутываться прежде, чем…