Сеть для игрушек

Ильин Владимир Леонидович

Ничего она не хотела. Впрочем, я тоже. Я успел немного оклематься после вчерашнего (по двойной порции коктейля мы все-таки с ней дернули) и ощущал сейчас нездоровый приступ энергии и оптимизма.

– Сейчас ты скажешь, что тебе пора идти, – сказал я.

Она улыбнулась, слегка запрокинув голову назад.

– Скажу.

– Ты где-нибудь работаешь?

– Нет, – она накрутила волосы на палец и слегка подергала их. – Вот уже третий месяц.

– А раньше?

– А раньше я вкалывала не покладая рук… Знаешь, что я делала? Прокалывала уши желающим носить серьги. Представляешь? В

основном это были молоденькие девчонки, но несколько раз попадались геи. Они обычно не переносили боли и рыдали горючими слезами. Вот смеху-то было… А один как-то спросил: «А в носу вы можете сделать дырочку?», а я говорю: «У тебя там и так целых две, зачем тебе третья?»..

Она грустно засмеялась. Потом вдруг предложила:

– А давай, я тебе проколю уши, а? Вставлю туда большие-большие кольца, вдену в них огромную железную цепь и буду повсюду водить тебя за собой.

– Сколько тебе лет? – спросил я. На вид ей можно было дать не больше восемнадцати.

Рола скорчила гримасу.

– Я – уже женщина средних лет.

– Средних – это слишком скромно сказано, – сказал я. – По-моему, тебе уже за шестьдесят. Но в таком случае я, по сравнению с тобой, мужчина не просто средних лет, а средних веков…

Мои жалкие потуги на юмор были тут же оценены и вознаграждены звонким засосом в щеку.

«Вобла» за соседним столиком так вздрогнула, что чуть не облила свое, кричащей расцветки, платье оранжадом. «Какое безобразие, – громко произнес толстяк, утираясь огромным носовым платком. – И куда только смотрит полиция нравов?». Зато старые девы разразились аплодисментами. «Давай, давай, парень, веди ее под кустики», – хрипло буркнула одна из них, а ее сестрица, возведя очи горе, ломаным голосом манерно воскликнула: «Ах, ма шери1 ! Любовь всегда права!»…

– Мне пора идти, – сказала Рола.

– Какое совпадение! Мне тоже пора.

– Приятно было с вами познакомиться, сэр, – официальным тоном сказала она.

– Надеюсь, мы с вами еще встретимся, графиня? – осведомился я.

Она хотела что-то сказать, но лицо ее скрутила непонятная гримаса, и тогда Рола просто поднялась и направилась к выходу.

Наверное, надо было что-то сделать – окликнуть или догнать ее, но я почему-то сидел, как дурак, пялясь ей в стройную спину, не в силах пошевельнуться. Совсем не вовремя я вспомнил вчерашние слова одной милой женщины: «Это я его убила, Рик» .

Я дошел до Десятого проспекта и там воспользовался визором-автоматом.

Мне ответил отец. Как и следовало ожидать, он сидел в своем кабинете в полном костюме и при галстуке, щеки его были выбриты до синевы, в руках шуршал последний выпуск «Адвоката-любителя», а с кухни, где колдовала мама, наверняка доносилась потрясающая гамма кулинарных ароматов, и паркет во всем доме был натерт, как всегда, до блеска, и все вещи лежали строго на своих местах… Образцово-показательный дом. И образцово-показательные родители. Вот только сынок немного подкачал, становясь все больше похожим на известного библейского персонажа.

– Это ты, Маврикий? – строго спросил отец. – В чем дело? Мы же с тобой, кажется, договаривались, не правда ли? Ты знаешь, в котором часу мы с матерью легли спать прошлой ночью?

– Пап, –

сказал я просительным голосом, – ты же не будешь отрицать, что у каждого человека могут случиться форс-мажорные обстоятельства? Надеюсь, тебе как юристу знаком этот термин?

Зря я так… Чопорность с Любарского-старшего слетела в момент, после чего я вынужден был убавить громкость динамика, потому что иначе отца слышала бы вся улица.

– Негодяй! – кричал отец. – Лоботряс!.. Оболтус!.. Ладно, на меня тебе наплевать, но ты хоть бы о матери подумал!.. Что – трудно было позвонить домой?.. И потом – ты ведь не только себя позоришь, ты в первую очередь нас с матерью позоришь! Своим бездельничаньем и шатаниями по ночам ты когда-нибудь в гроб нас вгонишь!..

– Пап, – удалось наконец вклиниться мне в этот полутеатральный монолог, – между прочим, я ведь не просто так шатаюсь. Я же работаю!..

– Работает он, видите ли!.. Да разве это работа? Это черт знает что, а не занятие для приличного человека! Сколько раз я тебя просил – образумься, Маврикий, но тебе все мои слова – как о стенку горох!.. Тоже мне, детектив с аномальным уклоном!.. Ни себе покоя, ни нам!.. Он черт знает где пропадает, а тут ему какие-то подозрительные личности названивают!.. Ты мне прекращай эту порочную практику, Маврикий!..

– Какие личности? – перебил я его тираду. – Ты записал?.. Прокрути запись, па!

Отец еще побушевал несколько минут, но я был настойчив, и в конце концов, взяв с меня клятву обязательно сообщать домой о своем местонахождении через каждые полчаса, он сдался.

В динамике щелкнуло, на экране возникло пухлое, розовощекое лицо, которое проблеяло умирающим голосом: «Это господин Любарский? Доброе утро… Я хотел бы попросить вас оказать мне одну небольшую услугу – разумеется, за вознаграждение. В моем доме происходят странные вещи, и я… и вы… Одним словом, если вы заинтересованы в том, чтобы помочь мне, позвоните мне, пожалуйста, по следующему номеру»…

Экран погас.

Я был заинтересован. Я был очень даже заинтересован. Вот уже две недели я «шатался по городу», по выражению Любарского-старшего, впустую, а умирающий голос предвещал, по крайней мере, борьбу с привидениями в каком-нибудь заброшенном могильном склепе. В моем прейскуранте такие услуги оплачивались по высшей категории.

* * *

Клиента звали Дюриан Рейнгарден, и обитал он на Второй улице, в роскошном особняке, при виде которого я почувствовал, что предстоящее дело пахнет приличным гонораром. Особняк занимал обширную территорию, и не знаю, как там насчет фамильного склепа в укромном уголке сада, но бассейн перед парадным входом имелся.

Дверь мне открыл сам хозяин. Ему было под пятьдесят. Он был румяный, толстый, он непрерывно и с удовольствием говорил и двигался.

Он провел меня в свой кабинет, где царили величественный полумрак (тяжелые шторы были задраены наглухо), аромат сандалового дерева, тишина, располагающая к сосредоточенным умственным занятиям, картины в тяжелых рамах и шкафы с дорогими фолиантами в мягких кожаных обложках.

По приглашающему жесту хозяина я опустился на мягкий кожаный диван и покорно сказал: