Сестры
Шрифт:
– И выглядит хорошо, солнышко. – Глаза Люси жадно пробежали по ней. Так знаток искусства рассматривает слишком дорогую, но ценную вещь. – Пожалуй, для следующего кадра нам не помешает немного масла. Это заставит краски заиграть. – Она окликнула через плечо: – Эй, Джошуа. Кинь-ка детское масло. Мы немножко смажем малышку Карен. Пусть краски соединятся.
– Держи. Сама намажешь? Смотри, ты сама знаешь, сколько тебе нужно.
– Ах, ну если я должна. Сейчас ни от кого помощи не дождешься, – засмеялась Люси, перехватывая прозрачную бутылочку. – Да, и еще, Джиш, передвинь аппарат повыше и наведи фокус на переднюю часть. Для этого снимка мне бы хотелось включить лазерный прожектор. Мы наложим несколько кадров один на
Она плеснула масло себе в ладонь и подошла к Карен.
Девушка приготовилась. Люси видела это по блеску в ее лос-анджелесских глазах. Всем было известно о Люси. И если кто-то собирался работать с Люси, нужно было смириться со всем. Карен сидела, по-прежнему бесстыдно раздвинув ноги и выставив свои полные, твердые, свежие соски навстречу фотографу.
Люси сглотнула слюну.
– Ну да, деточка, – прошептала она. – Налилась. Созрела. Переспела.
Профессионалы всегда говорили, что их дело не имеет ни малейшего отношения к сексу. Люси верила, что Хельмут Ньютон «никогда» не интересовался своими моделями. Для Давида Бейли они были, как ей представлялось, просто предметами, над которыми можно издеваться и которых можно поносить, если они недостаточно хороши перед камерой. Для Скавалло они были, похоже, лишь машиной по производству денег. Пенн и Эйвдон видели в них геометрические формы рабочих лошадок в юбках, единственным назначением которых было участие в создании прекрасного «искусства». А для Люси они были сексом, теплым, жгучим; нежные, мягкие создания, таящие в себе сладость, голенькие зверьки, трогательные самки, которых можно было хотеть, желать и, всего важнее, которыми можно было обладать. Она и не могла бы сделать хорошей фотографии, если бы модель ее не увлекала, а увлекшись, если бы она не переспала с девушкой. Это превратилось в своеобразный ритуал, стиль жизни. Их нежные губы, нежные тела, нежные умы растворялись в ней, плавились в ее жадной плоти, питали ее, эту секс-машину женского пола.
Глаза Люси глядели прямо в глаза Карен, пока она беззастенчиво приближалась к ее сияющей груди.
– Исключительно ради искусства. – Это была полушутка-полуложь. Руки ее дотянулись до своей цели.
Ленивая полуулыбка Карен выразила готовность и признательность, твердые, как металл, соски досказали остальное. Она подставила их ищущим пальцам. Она знала безошибочно, что ее ждет хорошая награда. И вопросов нет, что позже она будет немалой.
Люси не торопилась. Ее руки умели продлевать время. Она любила податливую плоть, покорность ожидания, обещание восторга в юных глазках сексуальной авантюристки. Когда же это случится? Поздно ночью? А может, в ранние предрассветные часы, после ночных оргий в полуночных клубах? С расплавленными мозгами, уставшими от децибелов ревущих оркестров, с утомленными безумными танцами телами, они возлягут вместе… пока вновь не начнется бесконечная игра.
Все ниже, ниже опускаются руки к ровному гладкому животу, глаза все так же глядят в глаза, и вот Люси видит, как рождается чувство в распахнутой навстречу ей девушке-подростке. Руки в самом низу соединяются, ищут, ощущают, достигают места, где будет подписан контракт, где совершится желаемое. Вот он, источник наслаждения. Горячий, влажный, такой благодарный под ее пальцами. Застенчиво трепещет в промасленной руке властного чужака испуганная, жаждущая, нежная и трогательная птичка.
Это длилось секунду-другую. Карен напряглась под руками опытной женщины, ее душа завороженно устремилась навстречу двум лучам страсти, бьющим из глаз Люси Мастерсон. И вдруг она откликнулась на упоительное чувство, потрясшее ее. Вздох родился в глубине ее существа порывом страсти и вырвался из нее, как могучая волна. «О-о-о», – простонала она, содрогнувшись от внезапного желания.
Люси улыбнулась, празднуя свой триумф. Одна ее рука оставалась там же, другую она плавно подняла к губам девушки, пересохшим от страсти, и задержала палец на щеке Карен.
– Сегодня ночью мы будем любить друг друга, – пообещала она.
10
Горячий
Билли Бингэм растянулся на белой велюровой подстилке лежака, подставив свое блестящее, как полированный орех, тело обжигающим лучам. В 107-градусной жаре полудня пустыни даже он позаботился о том, чтобы помазать кожу маслом. Обычным маслом «Солнечные ванны» № 2, но запах был одуряющим.
– Ты не похож на художника. – Джейн легла рядом, но под защитой тента, отталкивающего обжигающие лучи. Она лежала на боку, разглядывая его, едва прикрытая небольшим кусочком ткани от Кристи Бринкли – все ее ослепительное тело было обнажено. Ее ангельская кожа уже приняла легкий медовый оттенок, и благодаря купальному костюму все ее великолепие было доступно взорам: округлые формы под крепкими плечами, слишком высокий вырез бикини обнажал твердые ягодицы и стройные, как у статуэтки, бедра.
В ответ Билли засмеялся:
– А что ты хочешь? Черный берет, смешные усы и выражение постоянной скорби на многострадальном лице?
– Ну, что-то вроде. Я хотела сказать, что ты выглядишь слишком умиротворенным. Тебе следовало бы быть более отрешенным, а не таким здоровяком. Художники вечно недоедают, не занимаются спортом, всегда бледные. Ты просто не имеешь права быть таким загорелым.
Билли улыбнулся своей обычной ленивой улыбкой. Девушка ему нравилась. Очень нравилась. Прошло всего три коротких дня с тех пор, как он извлек ее из ужасного заключения, но вот уже часть его безраздельно принадлежала этой чудесной девушке с умеющим прощать сердцем.
– Может быть, в Европе художники и таковы, но в Южной Калифорнии они все загорелые. Здесь все загорелые. Даже за ушами.
– За ушами? – хихикнула Джейн.
– Ну, это же так просто. Нужно откинуть верх у машины и удирать от солнца.
Он, приподнявшись, оперся на локоть и взглянул на нее, зная силу своего отлично сложенного торса: мощные плечи, мужественный, полированный маслом стальной живот.
Джейн увидела внезапную напряженность в его карих глазах, вызванную отнюдь не шутливой беседой, и поняла, что юноша сознает свою мужскую привлекательность и не устыдится щегольнуть своим атлетическим телом, чтобы добиться желаемого.
Три дня она видела, как он наблюдает за ней, но теперь ей хотелось лучше узнать его.
– Тебя по-настоящему захватывает твоя работа, да, Билли?
Взгляд у Билли стал отрешенно-задумчивым. Ему столько нужно было высказать, но никто пока не понимал его. Похоже, было не так просто выразить свои желания, свои намерения посвятить в свое искусство. Могут ли обычные слова описать чувства, отчаянные надежды, которые его обуревали?
Конечно, его родители знать не знали о подобных вещах. Они остались где-то там, позади, обиженные и оскорбленные, потому что он тщетно пытался объяснить им, что их мир – не его мир. Ему пришлось отбросить уютное одеяло семейного бизнеса, связанного с электричеством, и оставить удобный душный мирок маленького городка в Огайо, чтобы приехать в Калифорнию, в этот котел, где кипят и воспламеняются надежды и где убивают невинность.
И как только он попал сюда, он начал рисовать ее – роскошные голубые небеса, пурпурный туман пейзажа пустыни. Большой Пылающий Рай – двойник Ада, и грубая энергия его видения, неразбавленная претенциозность школы искусства, буквально взывала с его полотен и выплескивала обещания и надежды в энергичных мазках до тех пор, пока он с трудом, но выносил только ему ведомое напряжение. Дни и ночи сливались воедино, объятые одним сплошным мигом творчества. Он хотел бы жить так, чтобы удержать непрестанно вспыхивающий у него в голове образ прекрасного. Но у него не было ни денег, ни друзей, ни любовниц. И что того хуже – у него не было ни признания, ни положения художника. Тогда наконец он стал подозревать, что его особое видение мира – не что иное, как безумие.