Сестренка
Шрифт:
В четырехлетнем Юрином мире, конечно, не было места никаким сестренкам. И когда ее принесли домой, он лишь на секунду взглянул на атласный комок, который все вокруг называли его сестренкой, и помчался смотреть «Черепашек Ниндзя». Телевизор он сделал погромче.
— Ты бы еще Аномалия ее назвала! — заявил мне Костя. — С ума сошла? Вот поклонница-то всего нерусского! Имена у детей должны быть созвучными. Мою дочь будут звать только Юля.
И когда моя Амалия превратилась в его Юлю, вся та негромкая, робкая радость, что пришла на смену роддомовским
…К вечеру Юра все же осознал, что что-то переменилось в нашей жизни, и спросил:
— Ты родила мне сестренку?
— Да, Юрик.
— Зачем?
— А зачем рожают людей? — растерялась я. — Чтобы они были…
Юра смотрел куда-то сквозь меня.
— Знаешь, дорогая, похоже, поздний дебют шизофрении, — резюмировал Исхаков, полтора часа экзаменовавший моего мужа в закрытой комнате.
— Валик, да какая шизофрения?!
— Я тоже себе говорю «да какая шизофрения?!» — развел руками Исхаков. — Потому что в таком возрасте шизофрения если и дебютирует, то у женщин. Костин случай — редкий, но и такое бывает.
Я порывалась рассказать ему, что недавно из нашего семейного шкафа вывалился, скрежеща, огромный скелет, и, возможно, именно это запустило безумие Кости. И тогда о какой шизофрении он мне тут талдычит?!
Но я молчала — уж слишком чудовищной была эта тайна.
Исхаков поел серых щей, допил пустую на треть бутылки водки («Тебе лучше не держать теперь алкоголь дома») и пошел к выходу, спешно выписав рецепт на какие-то два препарата. В дверях остановился и поводил перед моим лицом сомкнутыми указательным и большим пальцами.
— Я. Ничего. Никому. Не скажу, — выделяя каждое слово, пообещал он.
Я залезла в Костин бумажник и протянула Исхакову пять тысяч.
Вот что делить разнополым детям с четырехлетней разницей в возрасте? Но как только Юлька немного подросла, они стали драться за каждую травинку во дворе, за каждую найденную в квартире пуговицу, за каждую завалящую конфетку.
А ведь поначалу взгляд маленькой Юли выражал лишь восторг, стоило ей только увидеть брата. Но в первый год жизни сестры Юра не обращал на нее внимания, а когда она начала пытаться всячески его привлекать, получала тычки. Я одергивала старшего, он снова злился на младшую, а та продолжала его задирать.
Вскоре я перестала разбираться, кто прав, кто виноват. Гвалт, плач и стукотня прочно вошли в мои дни. Когда вечером возвращался Костя, дети притихали, но теперь он разражался недовольством.
…Они оба были уже подростками, и служили мы на Северо-Западе, который казался солнечным и приветливым после Крайнего Севера.
Я пытаюсь вытеснить из памяти тот день, когда случайно застала Юру душащим Юлю подушкой. Больше всего, когда я подбежала на дочкин сдавленный крик, меня поразило лицо сына — довольное, без капли раскаяния.
— Мама, да мы же
— Да… — испуганно ответила она.
Я предпочла не заметить, что этому «да» предшествовал Юрин тяжелый взгляд в сторону сестры.
А вечером Костя привел с собой какую-то блондинку в бежевом тренче и очках с кошачьей оправой. Сказал, это Жанна, журналистка гарнизонной газеты.
— 15 мая отмечают День семьи, — начала Жанна. — Мы хотим опубликовать небольшие очерки о семьях, которые прибыли к нам недавно. Ну, знаете, такие небольшие теплые рассказы о том, как создавалась ваша семья, что вам позволяет хранить домашний очаг и так далее.
— Я не готова, — прошептала я.
— Ты — готова, — процедил Костя.
— И деток позовите, — обратилась ко мне Жанна, повелительно блеснув стеклами очков.
— Ты список написала?
— Какой еще список?
Я всплеснула руками:
— Ну, Юля! Я же тебе говорила — список грехов для генеральной исповеди! И для беседы с батюшкой Наумом может пригодиться.
Она пожала плечами.
— Это странно, — сказала Юля. — Не по-человечески как-то. Вот ты говоришь, в церкви благодать, а там какая-то канцелярия. Список грехов, запись в очередь…
— Если бы ты знала, какая там очередь к старцу, — прошептала я. — Как же им иначе упорядочить процесс? Сразу говорю: матушки там очень строгие. Делай, что тебе велят, и ни в коем случае не спорь.
Юля усмехнулась:
— Раньше я умела спорить, а потом детство закончилось.
Я пристально посмотрела на дочь. Даже в монастырь она ехала пусть и в длинном, но соблазнительно облегающем платье, со скромным и продуманным макияжем, аккуратной укладкой… И я сказала то, в чем уже давно хотела признаться:
— То, что он сотворил с тобой, кошмарно… И не думай, что я не верю тебе. Я верю. Но ты не похожа на жертву. Сейчас не похожа, а тогда — тем более. Ты же понимаешь, о чем я говорю?
Я осеклась, не стала развивать тему, но так и хотелось добавить пару упреков: устроила сотрясение мозга однокласснице, а с других собирала своебразную дань, девочку из двора вообще чуть не утопила в реке.
— Мама, я разобралась со своим прошлым, — спокойно ответила она. — Не лезь. И старец твой пусть не лезет. Но посмотреть на него любопытно.
Как тут не вспомнить свою первую встречу со старцем?
Я ходила в церковь примерно год и случайно узнала о старце. Выпросила у мужа поездку в Лавру. Меня проинструктировали насчет генеральной исповеди, и я тряслась от ужаса и внутреннего трепета. Авторитет отца Наума сделал его практически святым в моих глазах, так что я ждала беседы с ним почти как Страшного суда.
Но, оказавшись в его келье, я ощутила пьянящее тепло — будто выпила пятьдесят граммов хорошего коньяка. Или приехала в бабушкин деревенский дом и растянулась на нагретой печкой перине. Присутствие старца преображало все.