Сестрёнка Месть

Лагно Максим Александрович

– Пять сотен, – Димон причмокнул. – Даже с погрузпланом, которого у нас нет, столько не сделаем!

«До свидания, Бориска. Скоро увидимся в Лавре и завершим то, что не успели в прошлый раз…»

– Она заигрывает с тобой, – Димон вернул наладонник. – Эх, ничего мне с ней не светит.

Димон ушёл в рубку, а я сделал несколько глубоких вдохов и спустился в трюм. Передо мной тут же вырос Люка Небоходов:

– Салют, капитан. Какой пэ-вэ-пэ?

– А что это?

– Эх ты, сопляк гражданский. ПВП – предполагаемое

время прибытия. Мы, военные, всё сокращаем, потому что если выговаривать каждое слово, можно умереть.

– Пэ-вэ-пэ, завтра утром, девятнадцатого июля, тысяча двадцать пятого года. Этого века.

Я попытался вложить в «предполагаемое время прибытия» как можно больше сарказма, но Люка будто не понял.

– Отлично, – кивнул Люка. – Стоп, я же тебя знаю! Мы в кабаке виделись?

Вместо ответа я что-то пискнул.

– Парни, – заорал Люка и схватил меня за шею. – Это же наш, братишка-студент. Мы с ним в Моску встречались. Помнишь, Бизон?

– Помню, – ответил один из кадетов. – Ты его в мусорку окунал.

– И в лужу тоже! А ты, капитанчик, помнишь?

– Смутно, – выдавил я. (И куда делся мой сарказм?)

Люка ещё сильнее сжал мою шею. Потом взъерошил мне волосы и больно стукнул в плечо:

– Тоже на производственной практике? Хотя, что с вас, гражданских, взять? Это мы, военные, стреляем-взрываем, рискуем жизнью. Вы же без происшествий летает туда-сюда.

– Летаем, ага… без происшествий вообще.

Я вывернулся из стальной хватки. И тут Люка поразил меня в самое сердце:

– А помнишь чёрненькую деваху из «Ра-ра»?

– Возможно. Смутно. Нет.

– Ну, та, художница, Женни Петрова, выпендриваясь перед которой, ты получил от меня по башке. Я с ней в тот же день вжих-вжих, – Люка показал ритмичные движения полового акта. – Деваха тупенькая, о романтике мечтает, но красивая.

– Д-да, красивая.

– Шпехаю её на регулярной основе. Мы, военные, каждый день под смертью ходим. У нас нет времени на романтику. Берём за зад и – в койку. Может, мне завтра придётся умирать в битве, чтобы вы мирно жили.

Люка Небоходов так двинул меня кулаком в грудь, что я схватился за сердце.

– Ладно, капитан, потом поболтаем. Надо инструктаж с бойцами провести. Я же командан – а это серьёзно, это тебе не водитель дирижабля.

– Аэронефа, – автоматически поправил я.

– Да какая разница?

– Никакой.

– Вот и я о том. У тебя всего лишь гражданская шаланда, без разницы, аэронеф она или дирижабль. Тебе статус не поможет. Видел бы ты военные дирижабли. Силища! А у тебя дерьма кусок. И название тупое. Пардон за военную прямоту.

Мусорка и лужа. Лужа и мусорка… Меня снова окунули и туда, и туда. А Люка продолжал бравировать, словно зная, как ранили его слова:

– Сейчас Женька проходит практику в эллингах Моску, разрисовывает оболочки дирижаблей. Распишет

твою шаланду. Скажи, что от Люки, скидку сделает.

– Буду иметь в виду.

Продолжая держаться за сердце, я вернулся в рубку, не понимая, от какого удара оно болело: физического или духовного.

Женни… Красивое имя. Красивая Женни… И теперь вот Женька какая-то…

5

Кадетов сопровождали трое взрослых пэвэкашников. Они оценивали то, как кадеты проводят операцию по воображаемому спасению заложников. Во время погрузки эти пэвэкашники записывали что-то в блокноты, критиковали кадетов, которые неправильно что-то сделали. Хотя по мне кадеты чётко абордировали трюм, прямо как настоящие солдаты. Только операторы бес-пилотов налажали.

Потом в трюме появилась Генриетта, чтобы забрать оставленную ею на столике книгу Александра Левьена. Пэвэкашники осыпали Генриетту комплиментами. Наперебой предлагали уехать ей, то в Мизур, то в Кримею, то в санаторий заповедника Лимузен-Натурель. Предлагали «руку, сердце и кое-что ещё».

Генриетта кокетничала, позволяла угощать себя табачными сигаретками, хотя и не курила. Подозреваю, она специально забыла книжку.

Кокетство прервал Прохор Фекан. Он взял Генриетту за плечо, развернул и указал на выход. Она нахмурилась, но ушла. Ветераны обступили Прохора. А он зачем-то начал закатывать рукава рубашки. Я подумал, что сейчас начнётся драка и схватился за микрофон, чтобы прикрикнуть на них по общей связи. Но Прохор задрал рукав рубашки и показал им татуировку на своём плече. На него тут же обрушились рукопожатия и дружеские шлепки.

– Так бы сразу и сказал, что ты свой, – донеслись возгласы ветеранов.

– Три года оттоптал в «Лимузенских комбатантах», – сказала Прохор. – Да потом оставил ради… ради спортивной карьеры.

Оказалось, Прохор – бывший пэвэкашник. Вот откуда у него сабля и бесстрашие. Иисус-дева-мария, не человек, а какой-то запутанный погрузплан! Но почему он так оберегал Генриетту?

Поразмыслить над поведением Генриетты и Прохора мне мешало поведение Люки Небоходова. Он ввалился в рубку, игнорируя табличку, что вход только для судовой команды. Я едва успел убрать с экрана изображение с камер трюма. Не хотелось, чтобы он знал, как я за ними подглядывал.

– Капитанчик, – сказал Люка Небоходов. – Я военный. Каждый день моя жизнь находится под пулями врагов. Нет времени на интриги. Скажу прямо, я не собираюсь извиняться за то, что макнул тебя в дерьмо. Будешь выкобениваться – макну в гальюн и выброшу за борт.

– Позвольте, кадет… как капитан, я не допущу…

– Не боись, капитанчик. В кадетской программе обучения есть курс: «Правила взаимодействия с некомбатантами в зонах боевых действий». Учимся общаться с гражданскими олухами, вроде тебя.