Съешьте сердце кита
Шрифт:
— Маша?.. Вам нужна Маша? Вы ее знаете?
— Да нет, я ее не знаю. Мне поручили ее разыскать. Мне сказали, что она живет здесь, это же тринадцатая?..
Отозвалась еще одна девушка, очень рослая, золотоволосая и можно бы даже сказать красивая, если бы не кукольная, какая-то ненастоящая вылепленность черт лица.
— Сейчас Маша на Кунашире в больнице. Но она действительно жила в этой комнате и будет тут жить, когда возвратится. Она тут постоянно, даже зимой…
— Я знаю, что в больнице. Но думал — уже вернулась.
— Нет.
Тут же Вика заметила пригорюнившись:
— Ох,
— Почему?
— Да ведь она с ребенком! Разве вы не знаете? Здесь у нее… произошло это… года два назад — и опять она почему-то сюда возвратилась. — Вика сняла очки, потерла уголки глаз. — Если бы, конечно, к мужу или к родственникам, — правда же, Муза?.. — Муза повела плечом неопределенно. — А то жизнь у нее — одни переживания…
— Да, нелегкая жизнь, — согласился я, не зная, что еще можно говорить в таком случае.
Меня, скажу прямо, стесняла писаная красота Музы. Молчать глупо, а что такой скажешь? Все какие-то банальности в голову лезут. Теряешься. И вид у тебя при этом, должно быть, жалкий. Я хотел было повернуться и уйти, но Вика, водрузив очки на переносицу и испытующе блестя их профессорски-квадратными стеклами, попыталась выведать :
— Ну, Маши нет. А вы, собственно, зачем к ней, если не тайна?
— Я привез ей из обкома комсомола грамоту.
— Ага. Что ж, она женщина работящая и принципиальная, — согласилась Вика, — всем нам нос утрет. А все же ведь и мы не плохи. Вот хотя бы и Соня Нелюбина какую выработку дает. Да и вообще Соня нас всех «самее». У нее красная косынка есть.
Муза вставила справедливости ради:
— Красные косынки в нашей комнате у каждой.
— А что такое красная косынка?
— Их вручают девушкам — передовикам производства.
Разговор все же не вязался, и я подумал, что, может, это из-за отсутствия Сони, которая «всех самее». Нелюбина?.. Так это о ней читал я тогда в молнии: «Рим Бок Хи, Зоя Зезюлько и Соня Нелюбина…»?
У меня появился интерес к этой девушке, в которой, вообще-то говоря, не было ничего примечательного. Ни ростом не вышла, ни точеной талии, как вот у Музы, — а что-то все же привлекало!
Я думал о Соне, когда ходил по острову, и отбивал геологическим молотком образцы, и вскарабкивался за ними на скальные обрывы, и продирался сквозь кустарники и чащобы в малодоступные распадки, где могли выходить верхнемеловые осадочные породы.
На острове наступала заманчивая пора — август, созревание ягод. Небо казалось стеклянным, старательно промытым. Сыто, дремотно дышало море.
Воздух, насыщенный солью, йодом и смолой, был густ и прян.
Я жадно дышал им, и чему-то радовался, и действительно много думал о Соне. Меня это самого удивляло.
Я впервые пришел в клуб на танцы. Было пыльно, душно, многолюдно, радиола задавленно хрипела. От дергающихся ритмов «Истамбул-Константинополя» подрагивали стекла.
В центре зала образовался круг, и в этом кругу две пары танцевали что-то среднее между упрощенным роком и чарльстоном, достаточно быстро, достаточно нервно и (черт побери!)
Я тоже смотрел изумленно. Смотрел на палевый джемперок и тусклое платьице, на личико, приподнятое кверху, мило оробевшее, тронутое полуулыбкой-полугримасой, смотрел и глаз не мог оторвать от чуть сморщенного потешно носа, вздернутых бровей и нарочито взлохмаченных, падающих к плечам волос.
Ее партнер был высок, сухощав, длинно- и светловолос, крупные конопатины чешуей покрывали его лицо, а когда улыбался, редко и неприятно блестели зубы… Что-то в нем было от ужа, замораживающего взглядом лягушку. Одет он был обтерханно, незавидно, хотя одежда как-то и не принималась в расчет, — только эта опытно-сочувственная улыбка, только этот обволакивающий взгляд… Я возненавидел этого подержанного красавца тут же, не сходя с места.
А девушка танцевала, будто песню пела, будто вздыхала во сне — на одном порыве — и было восхитительно на нее смотреть, и было ее жаль.
Рядом танцевала другая пара — не вдохновенно, а только старательно, и опять-таки в этой паре весьма примечательной казалась девушка в черной рубашечке, и черные на ней погончики с белым кантом, с перламутровыми «пувичками» и «уда-вочка» с бляшкой на воротнике, и этакий мощный красный пояс, какие носят только девушки и, может быть, маршалы — когда при параде. То была шустрая девушка, шустрая, как десятилетний оголец. Даже обстоятельно поразмыслив и понаблюдав за нею, я не сказал бы ничего более. Разве только, что ноги у нее порядком уже окрепли в фокстротах и чарльстонах и вполне годились бы, чтобы лазать по скалам в маршруте. Такую я взял бы в помощники без раздумий.
Потом танцевали уже все, точнее, топтались на месте в некоей всеединой меланхолии, навеянной скрипучей мелодией, и я заметил вдруг старого знакомого, которого знал еще по прошлому году. То был мичман запаса Ашсудинов — плотный бравый морячок, отслуживший лучшие свои годы на Курилах в близком соседстве с флотским камбузом. То был посему упитанный мичман, и величали его Адмиралом, и он, случалось, тоже носил широкий ремень вроде бы с инкрустацией. Биографией своей он мог гордиться, боевая была биография, — на фронте, если складывалась так обстановка (а она почему-то нередко так складывалась), он брал на себя руководство боевыми действиями, и под его началом анкудиновцы всегда одерживали верх, а противник постыдно всегда бежал. И быть бы мичману при немалых чинах, если бы не осечки разного рода, а в осечках тоже недостатка не ощущалось. Главная из них стряслась в сорок третьем году, когда бравый мичман в пьяном виде въехал на ишаке в батумский ресторан.
— Все еще танцуете? — спросил я его в перерыве.
— Надо, надо кости поразмять, — отвечал важно мичман. — А вы не женились еще на какой-нибудь из этих… из геологов?
— Да нет пока. Пользуясь вашим самоотверженным примером…
— Так ведь у меня есть жена, мой пример ненадежный. Она при квартире дислоцируется, в Очакове, — слышали такой исторический городок на Украине?.. Море там Черное, песок и пляж… стихия… люблю! Н-да-а… А я вот здесь, на Шикотане, кантуюсь. Разобраться, так тут тоже стихия…