Съешьте сердце кита
Шрифт:
Он и вправду смеялся. Впервые за много дней Ольга видела, как Геннадий смеется, какие у него ровные, чуть темные от табака, зубы, какой он, в сущности, простой и безобидный.
— Кажетесь, ей-богу, кажетесь и странной и смешной. — Геннадий присел поблизости у стотика. — Но сердце кита после такой рекламы я отведаю обязательно. Пусть дадут порцию побольше. И потом… и потом вы не откажетесь побродить со мною? Вдоль поселка, по берегу…
Она пожала плечами: пожалуйста. Но глазами сказала больше: да, конечно, с удовольствием.
Теряя
— Ну и душок!
— Представьте себе, — заметил Геннадий, — что мы должны быть благодарными этим надоедливым глупышам. Облепляя внутренности китов, они, как маленькие, но мощные сепараторы, перерабатывают в сутки до пяти килограммов разной этой требухи. Каждый! Без глупышей мы, наверное, задохнулись бы…
— Я им благодарна, — чопорно поклонилась Ольга.
Имея такого гида, она с любопытством ходила по слипу. Слип был покрыт китовым, смешанным с кровью жиром. Чтобы не поскользнуться, приходилось держаться за руку Геннадия.
Он почти силой заставил ее влезть в разверстую пасть кита, будто свалянной шерстью покрытую костяным ворсом, и щелкнул затвором фотоаппарата.
— Любая девушка позавидует такому снимку. Ольга счистила с плеча пятнышко.
— Пусть приезжает сюда, — заметила она резонно. — Ведь любой девушке это доступно.
Потом их без церемоний прогнали, и они наблюдали издали, как на стебель хвоста очередной жертвы был надет строп и вся туша медленно, без рывков, поползла вверх по слипу. Вообще весь процесс разделки кита — будь то финвал, сейвал или кашалот с кожей, как дубовая кора, с рылом, похожим на обрубок бревна, — показался непостижимым по быстроте и красочным зрелищем.
Засверкали в воздухе длинные и острые, как секиры, фленшерные ножи. Вот уж подрезали голову кашалота, и масленой струей хлынула кровь — и тот самый длинновязый «Витенька», с которым спорила Ольга в столовой из-за вина, зычно крикнул:
— Вира голову!
И лебедка с помощью троса легко отвернула голову, в которой сально засветился белый спермацет. Ее все еще подсекали ножами — слышался треск хрящей в позвоночном столбе.
— Вира сало!
И тросы с хрустом (так хрустит спелый арбуз, вспоротый ножом) отодрали громадные полосы сала, обнажив слои жил, крест-накрест, подобно груботканому полотну, опоясавших туловище.
— Вира мясо!
И кровавые многопудовые куски его тотчас были оттянуты в сторону.
И потом юзом, стремительно набирая скорость, помчались вниз белые, розовые, зеленые внутренности, шибающие в нос острым парным духом. От плюхнувшейся в воду массы булькнул и грузно опал фонтан.
— Раньше я не могла смотреть на такие вещи без содрогания.
— А теперь?
— Теперь? Ну, теперь я даже вижу определенную
— Обжоры-фламандца, — согласился Геннадий. — Удачная характеристика. Да, но парни-то какие! Этакую глыбу — и они ее располосовали буквально за несколько минут! Красиво, слаженно, легко!
Ольга отвернулась и пробормотала:
— Биллибонсы.
— Что, что вы сказали? — засмеялся Геннадий.
— Я сказала — биллибонсы. Это у Стивенсона, кажется,, в «Острове сокровищ» есть такой пират, которого хватил в конце концов удар, — Билли Боне. Посмотрю я вот на здешних парней и нахожу одно только для них слово — биллибонсы. Одни их пиратские бородки чего стоят. А вон тот верзила, с которым я, помните, в столовой повздорила, — он у меня Главный Биллибонс.
Геннадий улыбнулся, потом нахмурился. Он был высокий, даже чересчур. Ольга смотрела на него снизу вверх.
— Они, мне кажется, не заслужили подобной классификации.
— Грубые они. А это, как известно, никому не должно прощаться.
— Ну, знаете… — Геннадий поднял голыш и швырнул его далеко в море, туда, где багровая вода сливалась с белесой, чуть зеленоватой. — Тогда можно поискать более благовоспитанное общество. У меня, скажем, служба, необходимость. А у вас что? Почему вы здесь?
— Не знаю почему. Я их, должно быть, люблю и таких, этих смешных биллибонсов. Я им говорю: ешьте сайру, потому что в ней много железа…
В тон ей Геннадий добавил:
— Ешьте сердце кита.
— Ешьте сердце кита! — не желая замечать насмешки, убежденно отозвалась девушка. — И пусть впитает ваш организм больше железа, фосфора, йода, — пусть впитает и усвоит столько, сколько положено человеку, чтобы стать сильным.
— Да. И вы превратитесь в голиафов, в былинных героев. — Геннадий остановился, и резко прозвучали его слова: — Ну, предположим. Но почему вы сами не отведаете сердца кита? Станете героиней, станете… кем вам хочется стать?
Может, самым странным и необычным в этом разговоре было то, что велся он всерьез, каждое слово принималось за чистую монету и стоило чистой монеты. Разумеется, Геннадий немного насмешничал, подтрунивал над девушкой. Но Ольга слегка даже нервничала и волновалась.
Они углубились в остров. В этом месте перешеек был настолько узок, что с одной стороны доносился могучий прибой Тихого океана, а с другой — ворчливые всплески Охотского моря.
— Вы задели больное место, — нехотя и далеко не сразу сказала Ольга. — Вы, наверно, знаете, что я была в блокаде?
— Слышал от вас же.
— Потом нас вывезли. В конце концов мы очутились с мамой на Кубани, но там попали в оккупацию. После войны я работала в колхозе звеньевой — наполовину еще горожанка, наполовину уже крестьянка. Работала, наверно, хорошо, и звено было дружное, и из меня стали делать героиню.