Съешь меня

Дезарт Аньес

А на следующее утро Гуго мне объявил, что больше не дружит с Октавом.

Поначалу я не приняла его слов всерьез.

— Что случилось? Неужели поссорились?

— Нет.

— А что тогда?

— Я не хочу его больше видеть. Никогда. Он больше к нам не придет.

— Не слишком-то это вежливо с твоей стороны, — сказала я сыну.

В этот миг он казался мне палачом.

Почему он отнял у меня Октава? Зачем выгнал его? Как распознал мою привязанность? Я не обнаруживала ее. Я была не из тех мам, что донимают детей рассказами об успехах товарищей. Ты должен учиться, как вот этот! Быть воспитанным, как вон тот! Посмотри, как тот и этот помогают мамочкам! Я оставалась сдержанной, ничего никогда не выставляла напоказ.

—

Это он невежливый, — возразил сын.

Ложь. Бесстыдная ложь.

Я никогда не видела, чтобы Гуго сердился, но на этот раз он был вне себя.

— Что ты такое говоришь?

Забыв об осторожности, я посмотрела ему в глаза. Стрела полетела и вонзилась. Мой взгляд его напугал. Я видела, как задрожали у него губы. Ресницы трепетали, словно прося пощады. Он бормотал что-то невразумительное, говорил о каких-то существах, о тайной планете, в общем, обычные детские выдумки. Я ничего не поняла, да и не хотела понимать. Я сама не ждала, что во мне скопилось столько отвращения. Не могла отвести взгляд. Не могла опустить глаза. Мощный поток обжигающей лавы лился неудержимо. Зеркала моей души разбились вдребезги.

Как я могла вспомнить этот ужас? Как могла пережить его вновь?

Гуго, униженный, уничтоженный, в конце концов виновато опустил голову. Медленно, словно от полученного удара у него болело все тело, побрел к себе в комнату. Как только за ним закрылась дверь, я осознала, что натворила, и мной овладел нестерпимый стыд. Не меньший стыд мне предстояло испытать много лет спустя.

Орхидея Венсана с презрительной гримаской смотрела, как я плачу над луком. Я позабыла нарезать его заранее. Обычно я начинаю с лука. Надеваю очки для плавания и ныряю в облако слезоточивого газа. Но сегодня Бен с утра преподал мне урок, и я отвлеклась. А надеть очки при посетителях не отважилась. Напрасно я клала луковицы в холодную воду, слезы падали градом. Я казалась себе собакой, которую душат. Черные, умоляющие собачьи глаза выкатывались из орбит. Уходя, Венсан поцеловал мне руку. Я почувствовала его влажные губы чуть выше своих пальцев. Не уверена, что мне понравилось. Губы тонкие, бледные, в уголках пузырьки слюны… Скорее, я испытала легкое отвращение. И все-таки, должна сознаться, внутри что-то сжалось, петля лассо затянулась. Шелуха, золотистая, легкая, взлетала и падала, когда я строгала лук на доске. Какие великолепные белые луковицы привозил мне Али Шлиман! Слаще сахара, ярче лампочки: они не отражали свет — излучали. В цирке я резала лук без очков и без слез. «Из-за меня вы не будете плакать, — обещал поставщик овощей, протягивая мне связку светящихся шаров. — Это нежный лук. На вкус как обычный, но глаз не выест». — «Как хорошо», — отвечала я. Опустив глаза, господин Шлиман скромно поджимал губы, они у него не розовые, как у Венсана, а коричневые, почти фиолетовые, будто инжир. И его внезапная грустная улыбка тоже напоминала надрез на инжире. Я всегда глядела на его рот, когда он со мной разговаривал, потому что не могла посмотреть в глаза, до того они были печальны. Я смотрела на его рот и выучила наизусть каждую морщинку, будто собиралась… Не собиралась. Зачем мне касаться его губ? Зачем думать о человеке, из-за которого никогда не заплачешь?

Симона и Анна сразу прошли на кухню. Мы дружески расцеловались.

— Что с вами? — испугались они, увидев, что я плачу.

Я не успела ответить, как от едкого лука у них тоже потекли слезы. Они поспешно их вытерли и объявили, что назавтра им задали написать работу по философии, трудную до невозможности. Не могла бы я им помочь? Попозже, когда будет время. После обеда они свободны. «Пожалуйста, подскажите хоть что-нибудь!»

— С философией никогда не ладила, — сообщила я. — Никогда.

— Но у вас богатый жизненный опыт, — настаивали они.

— Что за тема?

Если честно,

жизненный опыт вряд ли помог бы мне ответить на вопросы выпускного экзамена; они и теперь ужасают меня: «Можем ли мы понять прошлое, коль скоро не знаем будущего?», «Все ли поддается рациональному объяснению?», «Возможно ли изменить ход истории?», «Разумен ли человек по своей природе?» Я читала их, и мне хотелось ответить на все одним-единственным словом: НЕТ!!! Решительным и бесповоротным.

Разделавшись со всеми вопросами разом, я бы убежала со всех ног. Но вместо этого покорно сидела и мучилась. Я не имела права сказать ни да, ни нет, от меня не требовали четкого ответа. Я должна была рассуждать: шаг вправо, шаг влево, разбег, возвращение к исходной точке. Цепь риторических вопросов, замкнутый круг. По моему мнению, сплошное мучительство и фальшь.

— «Всегда ли нужно говорить правду?» — пропели Симона и Анна хором.

— Вам дали такую тему?

Они кивнули. Снова слово «НЕТ» огромными буквами заполыхало во мне.

— На этот счет, девочки, ничего не могу вам сказать, — я недоуменно пожала плечами, а слезы из глаз побежали быстрее.

Они рассмеялись и заказали две порции супа и сыр.

Посетители рассаживались за столиками, просматривали меню, выбирали блюда. Бен записывал заказы и пришпиливал записи к доске. Я отметила, что завсегдатаи вполне единодушны в своих предпочтениях, и мысленно поздравила их. Кое-что уловили. Сообразили, чем я могу их попотчевать.

Я нарезала ломтями лопаточную часть, запеченную с ягодами можжевельника, как вдруг у меня за спиной раздался визгливый голос:

— Здравствуй!

Руки у меня опустились. Оборачиваться не хотелось. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю.

— Кто это? — шепотом спросил Бен, забирая две тарелки с дежурным блюдом.

— Тата Эмильен, — ответила я в ужасе.

Тата Эмильен перепутала числа. Вместо того чтоб прийти на открытие моего ресторана два месяца назад, явилась теперь.

— Я займусь ею, — пообещал Бен, ободряюще похлопав меня по плечу.

Не знал, бедняга, что ему предстоит. Гостья поглотила все его время без остатка. Тата Эмильен — одна из моих многочисленных тетушек и, если честно, подарочек еще тот. Тучная, облысевшая, с заячьей губой, которую пытались оперировать, но изуродовали еще больше, в очках с двойными линзами, похожими на донышки бутылок. Она с детства немного того, а теперь еще и кричит, поскольку плохо слышит, но признаться в этом не желает. К тому же она до крайности кокетлива и капризна, хотя роль принцессы на горошине не слишком-то ей подходит. В нашей семье ее не выносят, одна я отношусь к ней с симпатией. Ценю ее стойкость, волю к жизни, неукротимую энергию. Понять не могу, как ей удается сохранять присутствие духа, хотя причин для жалоб у нее больше, чем у всех остальных вместе взятых. Она всегда бодра и громогласно заявляет о своем прекрасном настроении, несмотря на многочисленные неудачи и неприятности.

Я перестала прятаться за стойкой и вышла навстречу тетушке.

— Ты похудела! — громогласно объявила она и чмокнула меня в щеку.

Жесткие волоски у нее на подбородке укололи меня. Со всех сторон на нас глазели, я не решилась поднять глаза.

— Открытие состоялось два месяца назад, — сказала я ей на ухо, — кричать мне не хотелось.

— Что? Что? — переспросила она.

— Открытие. Праздничное открытие ресторана. Я посылала тебе приглашение.

Она не ответила. Опустилась на один из моих хромоногих стульев, зевнула во весь рот, даже не прикрыв его рукой, и спросила: «Как дела?» — так оглушительно, что все подскочили. Посетители сочли, что вопрос обращен к ним, и стали отвечать: «Хорошо. А у вас?» — но тетушку интересовали только мои дела. Остальными Тата Эмильен пренебрегала. Считала их дураками. И высокомерно улыбалась. Ей и в голову не приходило, как она выглядит в глазах окружающих. И слава богу.

— Хочешь поесть?