Сержант милиции
Шрифт:
Вспомнив, что не так давно его «пробирали» за черствость и бездушие, Гусеницин улыбнулся широко, но не от души.
«Ах, ты стрекоза-егоза», — хотелось думать ему, а думалось совсем другое: «Когда же ты уймешься, сопля эдакая. Тоже мне юристка нашлась, студентка прохладной жизни…»
Улучив минуту, когда Лариса передохнула и сделала паузу, Гусеницин извинился за тон и за то, что он всего лишь на один час лишит ее «высоких шефских полномочий». Последние слова были сказаны так уважительно, что Лариса не поняла: что здесь — тонкая ирония или
Гусеницин понял замешательство Ларисы и предложил:
— Если хотите — поедемте вместе с нами. Вам, как юристу, это пригодится.
Лариса молча и пытливо посмотрела на Гусеницина и увидела в нем что-то неприятное, а что — понять не могла.
— Ну, так что, уважаемая коллега, поедемте, я вас приглашаю. — В словах «уважаемая коллега» Лариса услышала насмешку. «Ах, так, ну что ж!..» — разозлилась она и резко опустила подушку в изголовье кровати.
— Хорошо, я еду!
Рядом с шофером в «Победу» Гусеницин посадил Ларису. Всю дорогу ехали молча. Алексею говорить с Гусенициным было не о чем. Его присутствие вновь напомнило ему все то, что пришлось передумать за прошедшую неделю.
В дежурной комнате милиции, где Северцеву и Ларисе предложили подождать, пока их вызовут, было накурено. На лавках у стен сидело около десятка милиционеров. В ожидании инструктажа они лениво перебрасывались шутками.
— Эх, работушка наша адова, — вздохнул сержант Щеглов, выбивая из мундштука застрявший окурок.
— Да ты никак жизнью не доволен, Щеглов? — спросил рябой старшина Коршунов, снимая с ноги сапог.
— Доволен не доволен, а вот когда Иванов рассказывал, как устроился сержант Сучков, так у тебя аж слюнки потекли. Я видел, как ты с лица перевернулся.
— Подумаешь, должность — устроился садовником к профессору. Ни в жизнь не пошел бы.
— А что? — взъерошился Щеглов. — Не пошел бы? Да тебя никогда и не возьмут. Все яблоки в карманах перетаскаешь. Знаю я тебя. Не работа, а дом отдыха, ходи по саду и околачивай груши. Надоело — ложись под яблонькой и похрапывай, сколько тебе влезет.
Довольный тем, что «его берёт», Щеглов победно посматривал по сторонам.
— Щеглов, ты когда-нибудь читал книги про класс крестьян в двадцатые годы? — серьезно спросил Коршунов, запихивая кончик портянки за голенище сапога.
— Ты один читал. Подумаешь, грамотный нашелся, — огрызнулся Щеглов, ожидая очередной подвох со стороны Коршунова.
— Я не об этом, Щеглов. Книгу, конечно, ты не любишь. Это само собой. Я вот про себя хочу сказать. Когда читал про крестьянина-середняка, который на одной ноге в коммуну идет, а на другой прыгает на базар с мешком подсолнухов, так я, как живого, тебя представлял, Ваня. Стоишь ты в моих глазах, как новенький рублик, даже носик твой и веснушки твои.
Кругом захохотали.
Щеглов покраснел. Раздувая свои широкие ноздри, он выпалил почти залпом:
— А когда я читал книгу про бандитов с большой дороги, то ясно видел тебя. Вылитый ты. Такой же рябой и горбоносый
Кругом снова захохотали, но захохотали опять над беспомощной защитой Щеглова.
— Это не принципиально, Ваня. Ты уже переходишь на личность, а я говорю по существу. Знаю тебя уже около года. Ты на моих глазах развиваешься. Я насчет тебя даже сделал кое-какие выводы. Пережиток ты, — сказал Коршунов и, пробуя, как обут сапог, громко и с силой топнул каблуком об пол. — Понял, пережиток!
Неизвестно, до чего бы дошел этот спор, если бы не майор Лесной, который, войдя в дежурную комнату, приказал Щеглову подменить на четвертом посту заболевшего милиционера.
Некоторое время в дежурной молчали. При начальстве шутить неудобно.
Воспользовавшись тишиной, Лариса потихоньку принялась объяснять Алексею, что церемония опознавания сама по себе проста: следователь показывает потерпевшему или свидетелю задержанного гражданина, подозреваемого в совершении преступления. Причем показывает его среди других, примерно равных по годам и по росту. Если потерпевший признает в одном из них преступника, то следствие значительно облегчается: преступник опознан, запирательство бессмысленно.
Вся трудность в опознавании обычно состоит в том, чтобы уговорить двух — трех случайных прохожих помочь милиции в одном пустяковом деле — молча, минут пятнадцать — двадцать посидеть в комнате следователя.
Поняв, наконец, зачем он сюда приехал, Алексей вначале оробел. От одной мысли, что через несколько минут он с глазу на глаз может встретиться со своими грабителями, ему стало не по себе.
Волновалась и Лариса — Гусеницин предложил ей быть свидетелем при опознавании, на что она охотно согласилась, но тут же испугалась.
Наконец Северцева и Ларису позвали в комнату следователя, где, кроме Григорьева, был и Гусеницин. Хмурый и нахохлившийся, он сидел в сторонке и не сводил глаз с тройки на скамье у стены.
— Гражданин Северцев, вы узнаёте кого-нибудь из сидящих напротив вас граждан? — спросил Григорьев, уже по выражению лица Алексея догадываясь, что тот в замешательстве.
Северцев покачал головой.
— Никто из троих мне неизвестен.
Неприятную тишину, которую почувствовали все находящиеся в комнате, нарушил сухой, удушливый кашель Гусеницина. Это было на нервной почве. Приложив ладонь ко рту, он никак не мог справиться с щекотанием в горле.
Чтобы не тянуть время, майор решил кончать опознание.
— Вы, молодые люди, — обратился он к юношам, которых пригласили с улицы посидеть при опознании, — можете быть свободны, а вы, гражданин Кондрашов, пока мне нужны.
Только теперь вспомнив, что он совсем без внимания оставил Северцева и Ларису, которые не знали, что им дальше делать, майор повернулся к ним:
— Как устроились, товарищ Северцев?
— Спасибо, товарищ начальник, хорошо.
— Поздравляю, рад за вас. Помог вам Захаров?