Сержант Каро
Шрифт:
— Люблю, товарищ лейтенант.
— Очень любишь?
— А почему вы спрашиваете, товарищ лейтенант, разве теперь время?
— Отвечай лучше на мой вопрос: очень любишь?
— Никого так не любил, товарищ лейтенант. Жизнь за нее отдам.
— Симпатичная?
— Очень. Красавица.
— Да как же она, красавица, любит такого вот веснушчатого, как ты?
— Ради меня она самым интересным ребятам скажет «нет».
— Стало быть, ты удалец, Вася.
— Эх, товарищ лейтенант, какой у девчат ум! А, простите, можно задать вам
— Можно.
— Есть у вас любимая девушка?
— Есть.
— Красивая?
— Нет, это моя жена.
— Жена не может быть красивой?
— Нет. Она красива до тех пор, пока не станет женой.
— Как это понимать?
— Как угодно. После замужества красавица куда-то исчезает, остается жена.
— Ну и ну! А как же красота?
— Красота остается. Впрочем, красота, которую познали, уже не красота. Я, честно говоря, потому и тоскую по жене, что на расстоянии, издалека, она опять становится красавицей.
— Красивые — изменницы, — вмешался вдруг в разговор узбек Ширалиев.
— Почему, товарищ боец?
— Так, товарищ лейтенант. Их очень любить, они не любить, — попытался, но так и не смог выразить свою мысль Ширалиев.
— Значит, чем больше ты любишь красавицу, тем меньше она любит тебя?
— Их весь мир любить.
— Значит, красавиц любит весь мир?
— Так точно, товарищ лейтенант.
Внезапно лес задвигался, застонал. Верхушки деревьев коснулись друг друга, и ночная прохлада, обласкав их, пропала в чащобе. Лейтенант Золотов снова вспомнил о лесном безмолвии и снова крикнул:
— Огонь!
Мы дали залп. Мы палили по нашей тревоге. Мы боялись собственного страха.
— Отставить!
— А все-таки они там, — сказал Краснов. — Куда им деваться, ночью-то?
— Помолчи! — страшным своим шепотом произнес лейтенант. — Тихо!
— А чего мне молчать? — ни с того ни с сего вскинулся Краснов. — Плевал я на все это! Пока они не дерутся с нами, я их боюсь. Хочу, чтобы они атаковали нас, хочу не бояться.
— Замолчи! — рассердился лейтенант. — Тихо!
— А чего мне молчать? — не унимался Краснов — Вот, гляньте, убили парня. Потому что он знать ничего не знал. Знал бы — сам их прикончил. Дознаюсь, где они, пойду на них, в одиночку пойду, а не пойду — последней сволочью буду. Они там…
Спустя минуту лейтенант обратился к Ширалиеву:
— Есть у тебя жена?
— Есть, два жена есть.
— Как так?
— Одна изменил, сбежал, другая пришел.
— Эта тоже красивая?
— Нет. На эту никто не смотреть.
— Значит, дурнушка.
— Детей рожает.
— Скольких родила?
— Шесть.
— Здорово! А ты жене изменяешь?
— Нет. Иногда.
Мы засмеялись. Вслед за нами засмеялся лес:
— Ха-ха-ха-ха…
Ширалиев обиделся:
— Я семейный человек. Я не изменять, но когда хороший женщина встретил, не любить грех, а вы насмехаться.
— Браво, Ширалиев!
Лес все еще смеялся, и Золотов вдруг вспомнил:
— Огонь!
Смех
— Отставить!
Мы отставили.
— А знаете, ребята, я ведь поэт, — грустным голосом произнес лейтенант, — настоящий… Прежде писал только для себя да еще для жены, для Шуры. Настанет мир — буду писать для всех, для всего белого света.
— Блажь все это, товарищ лейтенант, — сказал Краснов. — Не будь этой самой поэзии, я бы в школе отличником стал. Как назло, не получалось у меня стихи наизусть выучивать.
— Дурак ты, Вася! Нельзя жить без поэзии. Ох, и дурак же ты…
— Дураки — поэты: нет бы говорить по-человечески, с то все в рифму да в рифму.
— Скоро рассвет, — сказал я.
— Не брани поэтов, Вася, — сказал Золотов. — Поклоняться надо богу и поэтам, а больше никому…
— Будь они неладны! — вспыхнул Краснов. — Я безбожник. Ни бога сроду не видывал, ни поэта.
— А я что же, не поэт? — обиделся лейтенант.
— Вы, товарищ лейтенант, командир взвода. Будь вы поэтом, чем угодно поклянусь, отколотил бы вас.
— Скоро рассвет, — повторил я.
— Товарищ солдат, вы забываетесь! — очнулся взводный. — Что вы городите?
— Вы хороший человек, товарищ лейтенант, чего вы себя равняете с этими лжебогами? — не отступал Вася.
— Вы меня оскорбили, — вскочил лейтенант на ноги.
— Я поэтов оскорбил, а вовсе не моего командира.
— Поэт — это великий человек, — сказал Золотов.
— Разрешите с вами не согласиться, — упрямился солдат.
— Так и быть, разрешаю, — не стал больше спорить лейтенант.
— Скоро рассвет, — опять повторил я.
— Что ты за человек? — спросил меня лейтенант.
— Солдат, — сказал я.
— А раньше кем был?
— Школьником, — сказал я.
— Стихи писал?
— Нет.
— Любишь кого-нибудь?
— Нет.
— Ну и зря, — сказал лейтенант.
— Вот-вот рассветет, — ответил я.
— Откуда тебе известно?
— Похолодало. Звезды поблекли.
Откуда-то из-за леса потихоньку разливался свет.
Поначалу воздух стал темнее и свежей. Затем посинел и размяк. Еще позже стал молочно-белым. Потеплело. Лес сонно проглядывал сквозь голубоватую дымку. Солнце было где-то неподалеку. Проснулись птицы. В изголовье убитого шофера улыбнулись кусту шиповника белые росистые розы. Мир пробуждался и, пробуждаясь, становился понятным. Ночной тьмы уже не было. Мы подошли к телу водителя.
— Вот теперь я закрою ему глаза, — безбоязненно склонился над убитым лейтенант, — такой порядок. Умерший не должен смотреть на мир открытыми глазами.
И осторожно сомкнул пальцем веки покойного. И мертвый водитель словно заснул. Он больше не угнетал нас, не тревожил.
Лес ожил. Он не был уже прежним, ночным лесом. Он опять стал нашим давним знакомцем, тем самым лесом, который мы исходили, вдоль и поперек исколесили во время тактических занятий, в котором знали каждое деревце, каждый куст.