Серый барин

Клычков Сергей

И по углам, слышит Петр Кирилыч, пошло: ш-ш-ш-ш!..

Смотрит Петр Кирилыч во все глаза и никого не видит...

Так было это всё удивительно Петру Кирилычу, что он свое удивление это барину высказать словами не нашел решимости, а так с выпяленными глазами и сидел, приросши к стулу и держась за него обеими руками: к самому носу ему на тарелку катятся с буфетной полки колбасные колесики, кто-то невидимый, рядом с ним, укладывает толстые ломти белого, как снег, ситника на большое, с заслонку, блюдо...

Онемел Петр Кирилыч

от такого роскошества, всего такого и на самой богатой свадьбе не доведется увидеть, рот на всё это по простоте разинул и даже и не заметил, как у него под столом сами размотались калишки, на ноги сами наделись мягкие смазные сапоги, с плеч слез дырявый спинжак, а вместо него запахла нафталином и сундуком хорошего люстрина поддевка.

Смотрит на него Махал Махалыч и довольно смеется.

– Что значит сряда на человеке! Теперь на тебя, Петр Кирилыч, мои девки все глаза пропялят...

Осмотрелся Петр Кирилыч и сам себя не узнал: такого одеяния он с роду родов не нашивал...

– Эх, молодость!
– опять говорит барин, не спуская глаз с Петра Кирилыча.- А я вот, старый шут, хоть как ни расфуфырься, а всё будут кости на улицу глядеть... Ну, давай-ка, Петр Кирилыч, выпьем теперь да закусим!..

– Ну уж, барин, и удивительно же!
– говорит простодушно Петр Кирилыч, усаживаясь половчее на стуле.- Никто ничего не делал и всё, глядя, сделано!..

– Не удивляйся, Петр Кирилыч, в жизни ничему: всё удивление у людей происходит по их крайней дурости!.. Давай лучше хлопнем!..

– Слушаюсь, барин,- охотно согласился Петр Кирилыч...

– Разлей!

Стоят рюмочки, ручки в бочки, розовеет из вазы красными щеками скрижатель-яблоко, и сам графин сияет весь изнутри и переливается по краям цветистой радугой. Улыбается Махал Махалыч, глядит ласково на Петра Кирилыча, и в бороденке у него, словно для-ради смеха, смешно так торчат в разные стороны три седых волоска, три в одну сторону, три в другую, как... у кота.

– Кушай,- говорит он,- во славу божию... барский хлеб оттого и вкусен, что на мужицкой спине растет!

– Мужичок,- отвечает ему весело Петр Кирилыч, разливая из графина настойку,- для того и богом создан, чтобы барину утеха была... а как же иначе?..

– Правильно, Петр Кирилыч, правильно... понимающий ты мужик... только уж если наливать, так всем наливай... у меня этого добра хватит,- сказал барин, показывая ручкой на пустые рюмки, в которые Петр Кирилыч не налил, потому что с котом вместе их за столом всего было трое...

Глядит Петр Кирилыч: не успел он графина на прежнее место поставить, тянутся рюмки сами к нему под графинное горлышко, друг о дружку стукают, словно чокаются.

"Э... э... э,- думает Петр Кирилыч,- подождем - увидим, что дальше будет".

И в каждую рюмочку, нимало не торопясь, налил настойки.

Чокнулся Петр Кирилыч с барином и, закинувши по мужицкой привычке назад голову, разом проглотил, барин же отпил глоточек и

опять на стол поставил.

– Должно быть, полынь!
– сказал Петр Кирилыч, не поморщился, но почувствовал вдруг, как по всему его телу пошла сладкая истома и в глаза поплыли с потолка голубые туманы и на сердце стало тепло.

– Это такая травка-мерзавка!..- смеется барин. Сидит Петр Кирилыч как на свадьбе; что хочешь - ешь, что хочешь - пей в полное свое удовольствие!..

– Теперь,- говорит барин, отправивши в рот колбасный кружок,- хорошо с дороги чайку бы... хлопни, Петр Кирилыч, три раза!

– Что ж... теперь я ничего не боюсь, я хоть и десять раз хлопну... только вы бы уж сами!

– Хлопай, хлопай: надо же тебя в хозяйство вводить!

Петр Кирилыч тихонько хлопнул три раза, и за портьерой в дверях зашумело, запухтело, словно кто там никак отдышаться не мог, потом залился тонкой каемкой пар, и, ковыляя в бока, покатился через приступок сперва круглый медный поднос, тарелки на столе очистили место, рюмашки посторонились, и скоро в дверях самовар показался, минуту постоял, потом важно пошел на своих коротеньких ножках по узорчатой ковровой дорожке.

На голове у него, на начищенной камфорке, как у попа дароносица, чайник занимает кверху тонкую кудряшку и выбивает бисеринками кипяток по краям.

– Здравствуй, Фан Фаныч!
– говорит барин.- Попой-ка нас чайком на ночь!

Шумит самовар и тонкую завитушку вытянул к самому потолку, сам руки и боки, кран в стакан отвернул, живот выпятил, по животу у него мизинцем после долгой чистки мелким толченым кирпичом выведены частые крапинки; видит в них Петр Кирилыч себя, кажется Петру Кирилычу, что сидит он за столом в желтой атласной рубахе с рисунком в крупный горох.

– Разливай, Петр Кирилыч, чаек,- говорит умильно барин.

– Чай на чай не палка на палку!..

Зашипел самовар от этих слов еще пуще, и по всей комнате поплыл его ворчливый голосок, из самой самоварной утробы, и в решетке с затейливым рисунком зазолотился ярким глазком и мигнул на Петра Кирилыча проскочивший вниз уголек.

– Ты, - говорит Махал Махалыч, наливая на блюдце,- не дивись моим порядкам, Петр Кирилыч... у всякой вещи есть свой разум и кишки есть... только человек всего этого не видит и видеть не старается, да и не хочет!..

Петр Кирилыч отхлебывает с блюдца душистый чай, слушает барина и думает про себя, что житьишко ему выпало, какое пригрезиться не всякому может: само всё на стол лезет, жри себе, пальцем о палец не стукни, знай себе хлопай в ладоши, когда что потребуется. В это время, должно быть, на барском дворе, голосисто запел петух, барин встал из-за стола и потянулся.

– Ну, Петр Кирилыч, на боковую пора... петухи поют, а мы с тобой еще не дрыхли!

– Покорнече благодарим,- сказал Петр Кирилыч, вытирая губы и перевертывая на блюдце кумочку кверху донышком. По углам пронеслось шепотком: