Сероглазый король

Ахматова Анна Андреевна

* * *

Есть три эпохи у воспоминаний.И первая – как бы вчерашний день.Душа под сводом их благословенным,И тело в их блаженствует тени.Еще не замер смех, струятся слезы,Пятно чернил не стерто со стола —И, как печать на сердце, поцелуй,Единственный, прощальный,незабвенный…Но это продолжается недолго…Уже не свод над головой, а где-тоВ глухом предместье дом уединенный,Где холодно зимой, а летом жарко,Где есть паук и пыль на всем лежит,Где истлевают пламенные письма,Исподтишка меняются портреты,Куда как на могилу ходят люди,А возвратившись, моют руки мылом,И стряхивают беглую слезинкуС усталых век – и тяжело вздыхают…Но тикают часы, весна сменяетОдна другую, розовеет небо,Меняются названья городов,И нет уже свидетелей событий,И не с кем плакать,

не с кем вспоминать.И медленно от нас уходят тени,Которых мы уже не призываем,Возврат которых был бы страшен нам.И, раз проснувшись, видим, что забылиМы даже путь в тот дом уединенный,И, задыхаясь от стыда и гнева,Бежим туда, но (как во сне бывает)Там все другое: люди, вещи, стены,И нас никто не знает – мы чужие.Мы не туда попали… Боже мой!И вот когда горчайшее приходит:Мы сознаем, что не могли б вместитьТо прошлое в границы нашей жизни,И нам оно почти что так же чуждо,Как нашему соседу по квартире,Что тех, кто умер, мы бы не узнали,А те, с кем нам разлуку Бог послал,Прекрасно обошлись без нас – и дажеВсё к лучшему…1945

* * *

Я теперь живу не там…

Пушкин

Россия Достоевского. ЛунаПочти на четверть скрыта колокольней.Торгуют кабаки, летят пролетки,Пятиэтажные растут громадыВ Гороховой, у Знаменья, под Смольным.Везде танцклассы, вывески менял.А рядом: «Henriette», «Basile», «Andrе»И пышные гроба: «Шумилов-старший».Но, впрочем, город мало изменился.Не я одна, но и другие тожеЗаметили, что он подчас умеетКазаться литографией старинной,Не первоклассной, но вполне пристойной,Семидесятых, кажется, годов.Особенно зимой, перед рассветом,Иль в сумерки – тогда за воротамиТемнеет жесткий и прямой Литейный,Еще не опозоренный модерном,И визави меня живут – НекрасовИ Салтыков… Обоим по доскеМемориальной. О, как было б страшноИм видеть эти доски! Прохожу.А в Старой Руссе пышные канавы,И в садиках подгнившие беседки,И стекла окон так черны, как прорубь,И мнится, там такое приключилось,Что лучше не заглядывать, уйдем.Не с каждым местом сговориться можно,Чтобы оно свою открыло тайну(А в Оптиной мне больше не бывать…).Шуршанье юбок, клетчатые пледы,Ореховые рамы у зеркал,Каренинской красою изумленных,И в коридорах узких те обои,Которыми мы любовались в детстве,Под желтой керосиновою лампой,И тот же плюш на креслах…Все разночинно, наспех, как-нибудь…Отцы и деды непонятны. ЗемлиЗаложены. И в Бадене – рулетка.И женщина с прозрачными глазами(Такой глубокой синевы, что мореНельзя не вспомнить, поглядевши в них),С редчайшим именем и белой ручкой,И добротой, которую в наследствоЯ от нее как будто получила, —Ненужный дар моей жестокой жизни…Страну знобит, а омский каторжанинВсе понял и на всем поставил крест.Вот он сейчас перемешает всеИ сам над первозданным беспорядком,Как некий дух, взнесется. Полночь бьет.Перо скрипит, и многие страницыСеменовским припахивают плацем.Так вот когда мы вздумали родитьсяИ, безошибочно отмерив время,Чтоб ничего не пропустить из зрелищНевиданных, простились с небытьем.1945

* * *

И очертанья Фауста вдалиКак города, где много черных башен,И колоколен с гулкими часами,И полночей, наполненных грозою,И старичков с негётевской судьбою,Шарманщиков, менял и букинистов,Кто вызвал черта, кто с ним вел торговлюИ обманул его, а нам в наследствоОставил эту сделку…И выли трубы, зазывая смерть,Пред смертию смычки благоговели,Когда какой-то странный инструментПредупредил, и женский голос сразуОтветствовал, и я тогда проснулась.1945

* * *

…А человек, который для меняТеперь никто, а был моей заботойИ утешеньем самых горьких лет, —Уже бредет как призрак по окрайнам,По закоулкам и задворкам жизни,Тяжелый, одурманенный безумьем,С оскалом волчьим…Боже, Боже, Боже!Как пред тобой я тяжко согрешила!Оставь мне жалость хоть…1945

* * *

Кого когда-то называли людиЦарем в насмешку, Богом в самом деле,Кто был убит – и чье орудье пыткиСогрето теплотой моей груди…Вкусили

смерть свидетели Христовы,И сплетницы-старухи, и солдаты,И прокуратор Рима – все прошлиТам, где когда-то возвышалась арка,Где море билось, где чернел утес, —Их выпили в вине, вдохнули с пыльюжаркойИ с запахом священных роз.Ржавеет золото, и истлевает сталь,Крошится мрамор – к смерти все готово.Всего прочнее на земле печальИ долговечней – царственное Слово.1945

* * *

И увидел месяц лукавый,Притаившийся у ворот,Как свою посмертную славуЯ меняла на вечер тот.Теперь меня позабудут,И книги сгниют в шкафу.Ахматовской звать не будутНи улицу, ни строфу.1946

* * *

Забудут? – вот чем удивили!Меня забывали сто раз,Сто раз я лежала в могиле,Где, может быть, я и сейчас.А Муза и глохла и слепла,В земле истлевала зерном,Чтоб после, как Феникс из пепла,В эфире восстать голубом.1957

* * *

Черную и прочную разлукуЯ несу с тобою наравне.Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку,Обещай опять прийти во сне.Мне с тобою как горе с горою…Мне с тобой на свете встречи нет.Только б ты полночною пороюЧерез звезды мне прислал привет.1946

* * *

И время прочь, и пространство прочь,Я все разглядела сквозь белую ночь:И нарцисс в хрустале у тебя на столе,И сигары синий дымок,И то зеркало, где, как в чистой воде,Ты сейчас отразиться мог.И время прочь, и пространство прочь…Но и ты мне не можешь помочь.1946

ВТОРАЯ ГОДОВЩИНА

Нет, я не выплакала их.Они внутри скипелись сами.И все проходит пред глазамиДавно без них, всегда без них.Без них меня томит и душитОбиды и разлуки боль.Проникла в кровь – трезвит и сушитИх всесжигающая соль.Но мнится мне: в сорок четвертом,И не в июня ль первый день,Как на шелку возникла стертомТвоя страдальческая тень.Еще на всем печать лежалаВеликих бед, недавних гроз, —И я свой город увидалаСквозь радугу последних слез.1946

* * *

Со шпаной в канавкеВозле кабака,С пленными на лавкеГрузовика.Под густым туманомНад Москвой-рекой,С батькой-атаманомВ петельке тугой.Я была со всеми,С этими и с теми,А теперь осталасьЯ сама с собой.1946

ЧЕРЕПКИ

You cannot leave your

mother an orphan.

Joyce [12]

12

Ты не можешь оставить свою мать сиротой. Джойс (англ.).

1

Мне, лишенной огня и воды,Разлученной с единственным сыном…На позорном помосте бедыКак под тронным стою балдахином…

2

Вот и доспорился, яростный спорщик,До енисейских равнин…Вам он бродяга, шуан, заговорщик,Мне он – единственный сын.

3

Семь тысяч три километра…Не услышишь, как мать зовет,В грозном вое полярного ветра,В тесноте обступивших невзгод,Там дичаешь, звереешь – ты милый,Ты последний и первый, ты – наш.Над моей ленинградской могилойРавнодушная бродит весна.

4

Кому и когда говорила,Зачем от людей не таю,Что каторга сына сгноила,Что Музу засекли мою.Я всех на земле виноватей,Кто был и кто будет, кто есть,И мне в сумасшедшей палатеВаляться – великая честь.

5

Вы меня, как убитого зверя,На кровавый подымете крюк,Чтоб, хихикая и не веря,Иноземцы бродили вокругИ писали в почтенных газетах,Что мой дар несравненный угас,Что была я поэтом в поэтах,Но мой пробил тринадцатый час.1949