Сергей Вавилов
Шрифт:
А для грядущего? Ведь цель любой науки не только правильно описать действительность, но и предвидеть результаты деятельности людей, помочь ученым направлять развитие природных и общественных процессов. Выдерживает ли история науки испытание с таких позиций, если она наука?
Человек, впервые знакомящийся с огромным списком трудов С. И. Вавилова, посвященных деятелям точного естествознания, всегда бывает поражен не столько количественным обилием таких трудов, сколько их невероятным диапазоном. Здесь представлены эпохи, разделенные тысячами лет, и народы, разделенные тысячами километров. Древний римлянин Лукреций и англичанин Фарадей, американец Майкельсон и француз Перрен, итальянец Гримальди и голландец
Не потому ли С. И. Вавилов с пристальным вниманием изучал движение научной мысли в прошлом, что хотел узнать направление ее грядущего развития?
Так это было или не так, но никому еще до Вавилова не удалось с такой же, как у него, отчетливостью показать преемственность высшего порядка: не явную преемственность идей и принципов между людьми, разделенными временем и пространством, людьми, часто не догадывавшимися о существовании друг друга. Как будто идеи парят в воздухе и только ждут своих выразителей. И те находятся, когда есть условия, и идеи выходят в свет, пробивая себе дорогу настойчиво и упорно.
Особенно наглядно показано все это в статье Вавилова «Физика Лукреция», вошедшей в том комментариев к переводу знаменитой поэмы «О природе вещей».
На первый взгляд поэма эта мало что говорит сознанию современного физика-экспериментатора. Написанная такими же гекзаметрами, как «Илиада» и «Одиссея», она начинается с посвящения богине Венере. Посвящение прекрасно! Но в своей языческой прелести и чувственности оно скорее напоминает изображения Венеры и Минервы на фресках Помпеи, чем географические рисунки Эратосфена или чертежи Архимеда.
«Книгу явно писал поэт, а не ученый!» Это первое впечатление усиливается, когда читатель с удивлением вдруг обнаруживает, что автор книги, живший после пифагорейцев и Аристотеля, твердо верит в то, что Земля плоская, что ее окружает космос в виде полупространства, ограниченный видимым горизонтом. Несколько веков спустя после того, как Гиппарх и Эратосфен создали в Египте настоящую астрономическую науку, Лукреций вдруг становится в тупик перед вопросом: сколько лун на небе — множество или одна?
…почему, наконец, невозможно луне нарождатьсяНовой всегда и в известном порядке и ежедневноОпять исчезать народившейся каждой, чтобыНа месте ее взамен появлялась другая.Перед такими грубыми утверждениями или предположениями стушевываются сомнительные мелочи, вроде сведений о том, что львы необычайно боятся петухов или что змея умирает от слюны человека.
Начиная свою статью, Вавилов предупреждает, что к поэме Лукреция нельзя подходить с точки зрения конкретных черт и результатов современного естествознания. И все же, вчитываясь дальше в статью Сергея Ивановича, мы невольно проникаемся его уважением к Лукрецию и как к ученому. Мы соглашаемся, что «притягательность Лукреция… кроется, несомненно, в изумительном, единственном по эффективности слиянии вечного по своей правоте и широте философского содержания поэмы с ее поэтической формой».
Мы обнаруживаем, что и сам Вавилов не может удержаться от того, чтобы провести несколько параллелей между воззрениями древнего римлянина и представлениями современной физики.
Например, процитировав слова Лукреция:
Так, исходя от начал, движение мало-помалуНашихСергей Иванович тут же замечает:
«Физик сразу узнает в этих строках главное положение современной теории броуновского движения. Ошибка Лукреция, если быть строгим и придирчивым, только в том, что движение пылинок в солнечном луче в действительности не чисто броуновское, оно искажается тепловыми вихрями, радиометрическим эффектом и пр. Но едва ли следует заниматься таким школьным экзаменом двухтысячелетнего патриарха атомизма».
В другом месте Вавилов обнаруживает удивительную параллель между мыслями Лукреция и идеями современной квантовой механики. «При такой общей постановке вопроса, — пишет советский физик, — нельзя умолчать о поразительном совпадении принципиального содержания идеи Эпикура—Лукреция о спонтанном отклонении с так называемым „соотношением неопределенности“ современной физики. Сущность его заключается в том, что нет возможности определить какими-либо средствами одновременно с абсолютной точностью положение и скорость элементарной частицы».
«Было бы грубой ошибкой, — заканчивает свою мысль Вавилов, — видеть в Эпикуре и Лукреции предшественников квантовой механики, однако нельзя считать некоторое совпадение античной идеи с современной совершенно случайным» (выделено мной — В. К.).
Что хотел сказать Сергей Иванович последней фразой? По-видимому, то самое, о чем мы говорили выше: что существует какая-то всеобщая, всечеловеческая (в пространстве и во времени) связь идей и принципов.
Нет, не случайно Сергей Иванович проводил параллели между Лукрецием и современной физикой, не случайно так упорно и неутомимо разыскивал все новые материалы о славном сыне русского народа Ломоносове. И в этих действиях ученого и в других его историко-научных поисках мы вправе усмотреть одно: стремление исследователя над гребнями веков увидеть нечто главное — такое, что определяет движение науки и нашего научного сознания вперед. Ведь нет иных путей превращения истории науки в науку. Ведь только так — поднявшись над веками и народами — можно узреть то основное, важнее чего нет в науке: далекую цель, великую перспективу дальнейшего прогресса.
Глава XIII
ЗНАНИЯ — МАССАМ!
— Вам поручается перевести книгу Прингсгейма. Я буду редактировать. Предупреждаю, чтобы в книге не было ни одного является. Это является пошло от немецких философов-идеалистов. Это русские гегельянцы в сороковых годах прошлого века ввели. Безобразие! О чем угодно можно сказать по-русски без является.
Никита Алексеевич Толстой, молодой научный сотрудник, начавший работать у Сергея Ивановича в годы эвакуации в Йошкар-Оле, был немало удивлен, услышав из уст своего начальника такое конкретное указание по переводу.
— Не могу забыть, — рассказывал впоследствии Толстой, вспоминая этот случай, — с каким темпераментом Сергей Иванович отстаивал чистоту русского языка и как возмущался его искажениями.
Конечно, это высказывание Сергея Ивановича ни в каком смысле не было связано с несвойственным ему национализмом. Национализм был совершенно чужд С. И. Вавилову и никогда ни одного поступка, ни одного замечания не было им сделано под влиянием этого недостойного чувства. Известен такой, например, случай.