Серебряный Вихор

Майерс Джон Майерс

— Выходит, по-вашему, жить на свете — тошнее всего?

Мой вопрос окончательно вывел его из равновесия. Не спуская с меня неистово пылающих глаз, он с пеной у рта принялся декламировать яростной скороговоркой:

Мы родимся на свет, чтоб страдать до кончины,А зачем жили мы — не узнаем причины.Не узнаем вовек, кто себе на забавуСотворил нас и кто учиняет расправу.Нас позвали за стол — так накрытый, что чудо,Но повар, свихнувшись, перепортил все блюда.Мы с расчетом свои замышляем поступки,Но итоги ничтожней трухлявой скорлупки.Наше

тело и ум совершенны на диво,Но они меж собою грызутся сварливоИ за первенство спорят весь век неустанно,Досаждая друг другу в войне постоянной.Оба пола в соитье не ведают счастья:Плоть враждует с душой, раздирая на частиНаслаждения наши, — ведь радостям телаДо сердечных забот ни малейшего делаНет в союзе погибельном. Страстью томимы,Себе же на горе потомство плодим мы.Наши дети отцов ненавидят сыздетства,Ибо наше ничтожество — вот их наследство.Для несчастных сынов мы — козлы отпущенья:Мы привязаны к ним, но не знать нам прощенья.Как и нам, суждена им одна безнадега —И мозгов в голове у них тоже немного.Жизнь отнимет у них все, что юность сулила,А в конце, как и нас, поджидает могила.Но упорно — хоть тресни — бубним и талдычим,И жестокую силу трусливо величим,Продолжая обман из колена в коленоЖалкой басней: все сущее, мол, непременноВышней волей продумано в каждой детали.Возносите хвалы — и забудьте печали!Вот бессмысленный треп туполобой оравы —Глас народа бредовый, нелепый, гугнявый.Прочь бегите вы, прочь, дурни с писаной торбой,От того, кто вкусил умудренности скорбной!

Вспышка длилась недолго. Иов замолчал, сник и вновь принялся за еду с таким видом, словно в доме лежал покойник.

Возразить мне было нечего. Кое-что из того, что он сказал, вполне отвечало сумятице у меня в голове — мыслям и чувствам, угнетавшим меня с тех пор, как я покинул Замок Ниграмус. Иов прояснил мне многое: его страстная обвинительная тирада открыла мне глаза на мое собственное положение. Я и так с горечью сознавал, что похож на перекати-поле, в изобилии попадавшиеся мне на каждом шагу близ дома Иова, — ни свежих побегов, ни прочных корней у меня нет. Со времен юности я не встретил еще ни единого человека, который дорожил бы моим обществом. Теперь действительность предстала мне в еще более ужасном свете. Дело было не только во мне самом — и не в том, что судьбе угодно было обделить меня счастьем. Мне вдруг сделалось понятно, что на достижение в нашем бренном мире хоть чего-либо мало-мальски стоящего незачем и надеяться.

Поначалу я собирался попросить у Иова разрешения немного передохнуть под его кровом, однако сон с меня как рукой сняло. Меня подгонял вперед неодолимый зуд, подобный тому, какой побуждает иного растравлять свои едва зажившие раны. Мне предстояло убедиться в истинных размерах зла, и я роковым образом был уверен, где именно смогу бросить лот в грозную пучину.

Хозяин дома, казалось, перестал меня замечать, однако едва я пошевелился, он поднял голову.

— Вы все еще намерены туда отправиться? — глухо спросил он, показывая на обгоревшую доску. — Добра не ждите. Вам оттуда не выбраться.

— Знаю, — ответил я твердо, стараясь сохранить спокойствие. — Иду навстречу тому, что меня ждет. Не хочу дожидаться, пока оно само нагрянет.

Я пересек расположенное на косогоре пастбище, миновал густой ельник и не без труда взобрался по каменистым уступам на крутой перевал, всходивший едва ли не под самые облака. Там я сбился с пути, но, одолев горный хребет, напал на новую тропку, по которой через жидкий кустарник и заросли болиголова выбрался на дорогу.

Местность выглядела безотрадно.

Над головой нависали тяжелые тучи, через свинцовую толщу которых, казалось, сроду не пробивался луч солнца. Однако суровый этот край некогда был, по всем признакам, обитаем. Кое-где, среди куч можжевельника и обнажившихся горных пород, поросших грязно-серым лишайником, желтела нескошенная луговая трава. Растерявшие листву деревья были в незапамятные времена явно посажены рукой хозяина, заботившегося о густой тени у входа в дом. Теперь вместо домов чернели одни только ямы, над которыми свисали скрюченные от дряхлости ветви. Изредка попадались полуразрушенные заборы из грубо обтесанного камня. Что они ограждали теперь, кроме пустоты и заброшенности?

Шел я долго, силы мои были на исходе. Близился уже закат, однако окрестности становились все менее и менее привлекательными. Одолев еще один мощный кряж на подступах к Титанам, я увидел, что дальше дорога разветвляется. Сказать, что я обольщался иллюзиями, было бы пустой тратой слов, но все же, надо сознаться, думал найти на перепутье хоть какой-нибудь ориентир. Надежда меня обманула — и я застыл у развилки столбом, тупо глядя в пространство перед собой.

Не знаю, долго ли я так простоял, но через какое-то время почувствовал, что я не один. За спиной послышалось странное постукиванье, сопровождаемое ширканьем о дорогу. Собравшись с духом, я обернулся и увидел незнакомца, который как нельзя лучше вписывался в пейзаж. Настороживший меня стук производил проворно переставляемый им костыль: делая шаг вперед, незнакомец всякий раз волочил свою опору за собой по дорожной пыли.

Зная по прежнему опыту, что все оборванные калеки — обычно попрошайки, я по привычке обратился к нему довольно резко, как если бы он пристал ко мне на станции окружной железной дороги:

— Ну, чего надо?

Бродяга, ничуть не смутившись, усмехнулся с откровенной наглостью.

— А может, лучше тебя самого об этом спросить? — скрипучим голосом осведомился он. — Вид у тебя такой, будто ты заблудился.

Трудно передать, насколько он меня разозлил, однако другой помощи ждать было неоткуда, и я постарался сдержать раздражение.

— Что-то не вижу здесь дорожного указателя. Бродяга сплюнул и, тряхнув костылем, поинтересовался:

— А куда топать изволили?

Желание поскорее от него отделаться боролось во мне со стремлением разузнать поточнее, где мы находимся.

— Сразу и не скажешь. Я решил уклониться от прямого ответа. Бродяга подтащился ближе и вплотную придвинул ко мне свою грязную физиономию.

— Но куда тебе охота попасть, сказать-то можешь, верно?

Открывать свои карты мне, признаться, не очень улыбалось, и я промямлил:

— Да так, в разные места планировал заглянуть. — Но потом вдруг решился и выпалил: — Сгодится, к примеру, и Темная Башня.

Бродяга иронически фыркнул.

— Мозгляк мозгляком, а тоже повыше норовит метнуть… Ты хоть соображаешь, что там тебя ждет?

Я стиснул кулаки, но усилием воли подавил гнев, вспомнив об его увечье.

— Не твое собачье дело! Если знаешь, как туда добраться, — выкладывай!

— Еще бы не знать! Кому как не мне… Нимало не сконфуженный моим бешенством, он продолжал ухмыляться, явно забавляясь безвыходностью моего положения.

— Темная Башня? Не та ли, что на берегу карового озера Эшеров?

Сначала я решил было, что он задумал втереть мне очки, но при этих словах сомнения мои развеялись, и досада в душе улеглась.

— Та самая.

Минуту-другую он усердно скреб концом костыля по щебню, явно задавшись целью подольше меня помучить. Потом с дьявольски лукавым видом прищурив глаз, повернул голову в сторону, словно обращался к кому-то третьему:

— Я его спрашивал-спрашивал, чего ему там надо, а он уперся — и ни в какую. Ни слова из него не вытянешь.

— Ну хорошо. — Уверившись, что предо мной человек сведущий, я счел бессмысленным увиливать от прямого ответа.

— Что меня ждет в башне, понятия не имею. Догадываюсь, но смутно. Там еще есть какая-то Пещера Гнипахеллир — не слыхивал о такой?

Бродяга пристально всматривался в кончик своего костыля, которым больше уже не размахивал. Потом вдруг вскинул на меня засверкавший нехорошим блеском взгляд.

— Ты что, в самом деле собираешься проникнуть внутрь?

Головоломность предстоящей мне задачи поглощала меня целиком, и сил для того, чтобы возмущаться, уже не было.