Сердцеед
Шрифт:
— Вот ведь ублюдок, — говорит Джина позже в тот день, когда я еще раз пересматриваю это видео, на этот раз, наблюдая только лишь за выражением лица Сента, на котором, однако, ничего не отражается, будто он ждал этого удара и был к нему готов.
— Не удивительно, что Сент и сам мудак — он был так воспитан.
— Он не мудак.
— Прошу прощения?
— Он не мудак, — говорю я, не подумав.
— Кто-то тут расчувствовался?!
— Никаких чувств. Простая констатация факта.
— Ладушки. Тебе не понравилось содержимое нашего холодильника, хотя
— Нет.
— Что ж, отлично, потому что ты хотела этого всю свою жизнь. Посмотри на фотографии всех этих женщин, окружающих его. Черт, да их сиськи почти на его лице. И этот парень тебе нравится?
Я не отвожу взгляда от видео.
— Мне нравится этот, — бормочу я, когда она уходит, хмурясь на саму себя. Нет, Рейчел, он тебе не нравится. Тебе просто хочется быть справедливой, ты хочешь быть честной.
Я иду за своим спальником для ночевки в рамках нашей кампании «Конец насилию».
Мои друзья считают, что какая-то ночевка сама по себе многого не изменит, но каждый раз, когда я туда хожу, я чувствую себя лучше, так что хожу я часто. А когда моя жизнь настолько нестабильна, я хожу еще чаще, потому что чувствую себя более безопасно. Сосредоточиться на ком-то другом — единственный известный мне способ забыть о своей собственной боли, да и не так много в моей жизни боли. У меня отличная жизнь. Была.
Меня воспитывали иначе. Мне не говорили: «Ты безответственна, единственное твое достоинство — твое имя». Моя мама дарила мне столько любви, что вот она я — берусь за проекты, которые, возможно, не потяну, лишь потому, что достаточно ненормальна, чтобы верить, что справлюсь с ними.
Я настолько озабочена тем, чтобы справиться с происходящим, что мне нужно услышать ее голос.
— Привет, мамуль.
— О, привет, солнышко. Чем занимаешься? Ты идешь на ночевку?
— Да, просто хотела узнать, чем ты занята. Тебе что-нибудь нужно?
Я всегда могу точно сказать, когда мама в порядке, а когда она притворяется. Я успокаиваюсь от того, что сегодня, судя по голосу, она искренне счастлива.
— Рейчел, я в порядке. Когда я последний раз проверяла, то это я была твоей мамой, — она еще и подшучивает надо мной. — Как моя девочка?
— Хорошо, — я слышу звуки ее любимого CD Кэта Стивенса на заднем плане. — Я завтра напишу тебе с работы. Прими свой инсулин, ладно? — я жду, когда она согласится, а затем тихонько шепчу:
— Мам, я люблю тебя.
— Рейчел! Погоди. Что-то случилось?
Я замолкаю.
— Что ты имеешь ввиду?
Вот блин, мой голос, что — звучит взволнованно? Я всегда говорю ей, что люблю ее, так что это не могло стать причиной ее беспокойства.
— Ничего не случилось, у меня все замечательно. Я пишу новую статью, скоро расскажу тебе о
Тишина.
— Ты уверена?
Черт, она что-то подозревает.
Бессмысленно просить её не беспокоиться обо мне, потому что в этом случае она ответит, чтобы я не беспокоилась о ней, а я слишком сильно ее люблю, чтобы этого не делать. Но я не хочу, чтобы она волновалась по пустякам.
— Да, — смеясь, заверяю я ее, — я люблю тебя. Скоро увидимся, — кладу трубку и выдыхаю.
Несмотря на то, что я вызвала подозрения своей мамы, я правда нуждалась в этом звонке. Мне нужно было напомнить самой себе, что ее я люблю больше всего на свете, и что мечтаю дать ей хороший дом, хорошую машину, хороший больничный уход, безопасность. Я не могу вернуть ей своего отца, но хочу дать ей то, что в моих силах. Я хочу дать ей то, чего бы хотел он. Для меня это означает, почтить его память (где бы он ни был), — обеспечивая нас тем, что он бы хотел нам дать. Моя мама — диабетик. Годами она держит болезнь под контролем, но я забочусь, чтобы ее здоровье и дальше было хорошим, даже если она отказывается признавать, что ее это тоже заботит.
Этой ночью парк не особо заполнен. Многие пропускают эти сборы, предпочитая патрулирование или другие мероприятия в рамках нашей кампании, но мне лично нравится приходить сюда со своими книжками, подборкой в плеере, с закусками.
Я узнаю некоторых из пришедших, продолжая идти, пока не нахожу отличное местечко под деревом.
Я расстилаю свой спальный мешок, здороваюсь с молодой парой неподалеку, чьих имен не знаю, но которых видела раньше, и смотрю вверх на ветви деревьев и листья, устремившиеся в небо. Редко, когда мне удается прикорнуть хотя бы на час во время ночевок здесь, но я все равно продолжаю приходить. Потому что дело не в удобстве, а в том, чтобы не переставать хотеть изменить все к лучшему.
Съев немного ягод и послушав музыку, я снимаю наушники, взбиваю свою подушку для ночевки и погружаюсь в сон. Мне снится, что я заблудилась в зеленом лесу, бегу в мужской рубашке, а когда Джина, Хелен и моя мама зовут меня, я не могу найти выхода из чащи.
Вздрогнув, я просыпаюсь, потная и тяжело дышащая, в замешательстве оглядываясь по сторонам. Я на ночевке в парке. Дрожа, достаю свой телефон и моргаю, когда вижу, что получила сообщение.
«Если я пока не могу отвезти тебя домой, позволь мне хотя бы заехать за тобой и отвезти куда-нибудь».
Я смотрю на сообщение с незнакомого номера, и мое сердце колотится, а все внутри скручиваются в узел. Я знаю, что это он, это должен быть он. Я думаю о нем, его рубашках, взглядах, его винограде. Я думаю о его яхте, его секретах, льдинках в глазах и о том, как он смотрит на меня, будто хочет, чтобы я растопила весь этот загадочный лед. Я думаю о том, как беспокойно себя чувствую и не могу сосредоточиться ни на чем другом... а затем думаю о статье, и заставляю себя сконцентрироваться на этой цели, этом желании. Выдыхая, я пишу в ответ: