Сердце
Шрифт:
Лицо отца приняло недовольное выражение.
— Отец вовсе не сказал, что он делает это для тебя, но всё же ведь ты же знаешь о наших обязанностях перед другими.
Слова матери были спутаны и перепутаны, как это бывает только у женщин. Но зато по количеству слов мы оба с отцом, вместе взятые, не могли бы с ней сравняться.
— Если человек получил образование, то это не значит, что надо делаться таким спорщиком.
Отец не сказал больше ничего. Но в этой простой фразе я увидел всё то недовольство мною, которое он всегда чувствовал. В ту минуту я не обратил внимания на то, что мои слова могут его задеть, а думал
В тот же вечер настроение отца изменилось, и он спросил меня: если уже звать гостей, то та на какой день мне удобнее? Спрашивать об этом меня, для которого это было совершенно всё равно, который в этом старом доме только и знал, что валяться, — значило, что отец уступал первый. Посоветовавшись, мы назначили с ним день, когда приглашать гостей.
Не успел ещё наступить этот день, как произошло большое событие: получилось известие о том, что император Мэйдзи заболел. Газеты быстро разнесли эту весть по всей Японии, и это событие, проникнув в более или менее искажённом виде в наш деревенский дом, сдуло, как пыль, уже готовое торжество по случаю моего окончания.
— Теперь это неудобно.
Так заявил отец, читавший через очки свою газету. Он молчал, и похоже было, что он задумался и над своей болезнью. Я же вспомнил императора, когда он недавно, по обыкновению, в день университетского акта приезжал к нам в университет.
IV
В нашем старом доме, слишком обширном для немногочисленной семьи, было тихо и скучно. Я развязал корзину и развернул свои книги. Но почему-то мне было не по себе. Там, в блистательном Токио, во втором этаже гостиницы, слушая шум бегущего вдалеке трамвая, я мог перелистывать страницу за страницей, — там я мог с подъёмом и с лёгким сердцем заниматься.
Нередко я засыпал, облокотясь на стол. А иногда даже вытаскивал подушку и спал днём как следует. Просыпаясь, я слушал крики цикад. Голоса их, как будто несущиеся из самого воздуха, вдруг начинали терзать мой слух своей надоедливостью. Неподвижно лёжа и слушая их, я иногда предавался печальным размышлениям.
Взявшись за кисть, я написал кое-кому из товарищей, одному коротенькую открытку, другому длинное письмо. Одни из моих товарищей остались в Токио, другие разъехались по далёким домам, на родину. Иногда ответы приходили, иногда не было никаких известий. Разумеется, я не забыл и учителя. Я написал ему целых три листа мелким почерком и рассказал ему всё о себе с самого момента приезда домой. Я не был уверен, в Токио ли учитель. Когда им с женой приходилось отлучаться из дому вместе, обычно в доме появлялась некая пожилая женщина, лет под пятьдесят, и сторожила дом в отсутствие хозяев. Я как-то раз спросил у учителя, кто это такая. На это он, в свою очередь, задал мне вопрос: а как я думаю. Я принимал её за родственницу учителя. Тогда он мне возразил:
— У меня нет родственников.
Он совершенно не поддерживал сношений с теми, с кем был связан на родине. Эта неизвестная мне женщина оказалась родственницей жены, к нему же никакого отношения не имела. Когда я отсылал ему письмо, передо мной сейчас же предстала фигура этой женщины со свободно завязанным назади узким поясом. Я надеялся, что если письмо придёт тогда, когда учитель
Я прекрасно знал, что в этом письме ничего особенного не содержалось. Просто мне было скучно, и я надеялся, что учитель ответит. Однако ответа не было.
Отец на этот раз не был так пристрастен к шахматам, как во время моего приезда зимой. Шахматная доска стояла в углу токонома, вся покрытая пылью. После известия о болезни императора отец казался погружённым в какую-то задумчивость. Ежедневно он поджидал газету и раньше всех её прочитывал. Потом специально приносил её мне.
— Смотри. Сегодня тоже подробно пишут о государе! — Отец всегда называл императора государем.
— Сравнивать, конечно, не приходится, но, знаешь, болезнь государя похожа на болезнь твоего отца...
При этих словах на лице отца появлялась глубокая озабоченность. И в моей груди подымалось беспокойство: беспокойство за жизнь отца.
— Впрочем, всё обойдётся! Ведь даже я, никуда негодный человек, и то живу.
Сам себе придающий уверенность в здоровьи отец как будто предчувствовал опасность, которая должна была скоро на него обрушиться.
— Отец в самом деле боится своей болезни. Он не думает, как вы, мама, говорите, что проживёт десять или даже двадцать лет.
При этих словах мать пришла в замешательство.
— Ты бы хоть уговорил его сыграть в шахматы!
Я вытащил из токонома шахматный столик и отёр с него пыль
V
Силы отца постепенно слабели. Удивившая меня старая соломенная шляпа с привязанным к ней сзади носовым платком была брошена и предоставлена самой себе. Всякий раз как я взглядывал на эту шляпу, лежавшую на чёрной закопчённой полке, я чувствовал жалость к отцу. Когда отец попрежнему двигался и суетился, я волновался, и мне хотелось, чтобы он был немножко осмотрительнее. Когда же он усаживался неподвижно, казалось, будто он здоров попрежнему. Я часто говорил с матерью о здоровьи отца.
— Всё это по вине его душевного состояния, — говорила мать. Она мысленно ставила в связь болезнь отца с недомоганием императора. Но я вовсе не думал, чтобы дело было только в этом одном.
— Дело не в душевном состоянии. Плох его организм! Я думаю, он худо чувствует себя не столько душевно, сколько физически.
Говоря так, я подумывал, что следовало бы пригласить издалека хорошего доктора и показать ему отца.
— Неудачное у тебя лето! Кончил университет и на, поди — даже отпраздновать не могли! Отец-то вот каков. И государь ещё к тому же занемог. Надо было созвать гостей сейчас же после твоего приезда.
Я приехал числа пятого-шестого июля, и лишь неделю спустя отец с матерью заговорили о созыве гостей для того, чтобы отпраздновать моё окончание. Далее день, намеченный нами, должен был наступить ещё через неделю с небольшим. Так что я, по милости этой провинции, медлительной и не любящей спешить был, как бы сказать, спасён от мучений в этом неприятном для меня обществе; но мать, вообще меня не понимавшая, ничего этого не замечала.
Когда пришло известие о кончине императора, отец, держа в руках газету, воскликнул: