Сердце-зверь
Шрифт:
Я держалась концов улиц, там было светлее. Облака — просто комья смятой одежды. Мне бы еще побыть на улице — ведь лишь в коробчонке стояла кровать для меня. Мне бы подождать, пока девушки в коробчонке заснут. Но в этом окоченевшем свете можно было только идти, и я шла и шла, ускоряя шаг. Поперечные улицы не дожидались ночи. Они укладывали чемоданы.
Эдгар и Георг писали стихи, прятали их в летнем домике. Курт, встав где-нибудь в кустах или за углом, фотографировал колонны автобусов с задернутыми серыми занавесками. Каждое утро и каждый вечер заключенных возили на стройки
— До того жутко, — сказал Курт, — что даже приходит фантазия, будто и на фотографиях останется этот собачий лай.
— Если бы эти собаки даже на снимках лаяли, — сказал Эдгар, — нам бы не удалось спрятать фотографии в летнем домике.
А я подумала: все, что вредит тем, кто разводит на земле кладбища, полезно. Эдгар и Георг пишут стихи, Курт фотографирует, еще они иногда поют, и все это разжигает ненависть тех, кто разводит кладбища, и это хорошо. И хорошо, что ненависть наносит вред самим охранникам. Потому что со временем все охранники и напоследок сам диктатор свихнутся от своей ненависти.
Тогда я еще не знала, что ненависть нужна охранникам, нужна для того, чтобы изо дня в день аккуратно делать свое кровавое дело. Она нужна им, чтобы выносить приговоры и получать за это жалованье. Приговаривать ведь они могли только врагов. Увеличивая численность врагов, охранники доказывали свою собственную благонадежность.
Эдгар сказал, тайная служба сама распускает слухи о болезнях диктатора, чтобы провоцировать людей на побег и при побеге хватать. Чтобы провоцировать людей на доверительные разговоры и — хватать. Им недостаточно хватать людей только тогда, когда те воруют мясо или спички, кукурузу или стиральный порошок, свечи или шурупы, заколки для волос или гвозди, доски.
Бродяжничая по улицам, я видела не только городских сумасшедших с их иссохшими вещами. Я видела и охранников, взад-вперед ходивших по улицам. Молодые парни с желтоватыми зубами, они дежурили возле больших зданий, на площадях, у магазинов, на трамвайных остановках, в кудлатом парке, возле студенческих общежитий, в кабаках, на вокзале. Все в форме, которая им была не по размеру: костюмы либо болтались, либо трещали по швам. В каждом квартале, где они надзирали, у них были взяты на заметку сливовые деревья. Они шли к сливам не напрямик, а всегда окольными путями. Ветви свешивались низко. Охранники рвали зеленые сливы, набивали себе карманы. Рвали торопливо, а карманы набивали так, что те выпирали круглыми гулями. Они старались зараз нарвать побольше, чтобы надолго хватило. Набив карманы, они быстренько уходили куда-нибудь подальше от деревьев. Потому что знали, кого в народе зовут сливоглотом: выскочка, пролаза, подонок без роду-племени, негодяй, шагающий по трупам, — всё это сливоглот. Диктатора тоже называли сливоглотом.
Эти парни, прохаживаясь по улицам, запускали руку в карман. Захватывали разом целую пригоршню слив, думая, что этак оно меньше бросается в глаза. И только набив рот, могли, наконец, разжать пальцы.
Нахапав столько слив, одну-две они конечно роняли на землю или себе в рукав. Сливы, упавшие на землю, охранники поддавали ботинком, отфутболивали в траву, как мячики. Сливы из рукава выуживали, выворачивая руку, и совали в рот, который и без того был битком набит. Я видела на губах у них зеленую жвачку и думала: нельзя есть
Эти сливоглоты были крестьянскими парнями. Зеленые сливы дурили им голову. Зеленые сливы были их лазейкой, позволявшей улизнуть от исполнения служебного долга. Эти парни тихой сапой на минутку пробирались в свое детство, когда они, детьми, воровали сливы в деревенских садах. Они обжирались зелеными сливами не потому, что были голодны, а только ради кислого привкуса нищеты, той самой, из-за которой они еще год назад ходили тут с опущенными глазами, втянув голову в плечи, словно в ожидании отцовской затрещины.
Они подчистую сжирали свой запас, разглаживали растянувшиеся пузырями карманы и шли дальше, теперь уже с грузом слив в животе. И никакой внутренний жар не сжигал их дотла. Не в меру вымахавшие дети. Вдали от деревенского дома их внутренний жар вырывался на волю и бушевал при исполнении служебного долга.
На кого-то они орали, потому что пекло солнце, или дул ветер, или накрапывал дождь. Другого пинали, били под ребра, но отпускали. Третьего сбивали с ног. Иногда внутренний жар, разгоревшийся от сожранных зеленых слив, лишь вяло колыхался в их мозгах, и тогда они кого-то просто уводили с собой, решительно, но без всякой злобы. А через четверть часа опять прохаживались по участку.
Если мимо шла молодая женщина, они глубокомысленно пялились на ее ноги. Пропустить или взять — это решалось в самый последний миг. И надо было помнить, что ни причин, ни поводов вовсе не требовалось, все зависело только от их прихоти.
Прохожие проскальзывали мимо них торопливо и бесшумно. Они узнавали в них самих себя, свое прошлое. И поэтому шаги мужчин и женщин делались совсем тихими. На церквах раздавался бой башенных часов, он разбивал солнечный или дождливый день на две половины. Свет на небе менялся, цвет асфальта менялся, и направление ветра, и шелест деревьев.
Эдгар, Курт и Георг, когда были маленькими, тоже ели зеленые сливы. У них в памяти не осталось зеленых слив, потому что никому из них отец этого не запрещал. Они поднимали меня на смех, когда я говорила: «Помрешь, и никто тебя не спасет, внутренний жар дотла спалит твое сердце». Они трясли головами, когда я говорила: «Я решила не умирать от зеленых слив, потому что отец не видел, как я их ем». Потом я сказала: «Охранники жрут сливы у всех на виду. Нажравшись, они не умирают, потому что прохожие отлично помнят треск ветвей, с которых обрывают сливы, и знают кислую отрыжку нищеты».
Эдгар, Курт и Георг жили в одном общежитии, но в разных комнатах. И на разных этажах: Эдгар на пятом, Курт на третьем, Георг на четвертом. В каждой комнате пять парней, пять кроватей, пять чемоданов под кроватями. Одно окно, один громкоговоритель над дверью, один встроенный шкаф. В каждом чемодане лежали носки, под носками — крем для бритья и бритва.
Когда Эдгар вошел в комнату, кто-то швырнул в окно его ботинки и заорал: «Прыгай туда же, башмаки на лету наденешь!» На третьем этаже кто-то с силой толкнул Курта, так, что он ударился спиной о дверцу шкафа, и заорал: «Навоз свой в другом месте раскладывай!» На четвертом этаже в лицо Георгу полетела брошюра и кто-то заорал: «Нагадил, ну так сам и жри свое дерьмо!»