Сердце волка
Шрифт:
Удивительно, но он и сам попал под очарование собственноручно созданного сна. И застыл, наслаждаясь мгновениями полного покоя и молчаливого взаимопонимания, ниточкой протянувшегося между ним и Рональдой.
Эта ниточка вилась и переплеталась, становилась толще и крепче, звенела, будто натянутая струна… И Нарро было немного жаль, что только он видит её — ту самую магию, подаренную Арронтаром, навечно связавшую его и Рональду.
Когда ниточка завибрировала, заставив задрожать воздух вокруг них, Рональда обернулась и посмотрела прямо на него.
Он вздохнул,
— Кто ты?
Голос… он впервые слышал её голос. Был ли он похож на голос Фрэн? Нет, совсем нет. Мягкий и очень мелодичный, но уже женский, не девичий. Глубокий, он шёл из её груди, словно она не говорила, а пела.
— Дэйн.
Она кивнула, будто этого было достаточно. Чуть сжала его ладонь и вновь вернулась к созерцанию озера, леса и неба.
Рональда не видела — не могла видеть — как святящаяся ниточка магии Арронтара переместилась на их ладони, связала их вместе, а потом исчезла, словно впитавшись в кожу…
Нарро проснулся от яркого света, бьющего в глаза.
— Я тебя разбудила? — раздался от двери тихий голос Лирин, и дартхари, потянувшись, поднялся с постели, покачав головой.
— Всё в порядке. Что ты хотела?
Она закусила губу.
— Винард… он приходил вчера? Я уснула, хотя хотела дождаться…
— Приходил.
— И?..
— Он ушёл отсюда живым, если тебя это интересует, — усмехнулся Нарро, и заметил, как сестра немного расслабилась. — Наговорил мне кучу всякой ерунды…
— Какой ерунды?
— Сказал, что не принёс мне Рональду, потому что боялся, что я её убью.
Лирин резко побледнела.
— Ещё сказал, что любит её, несмотря на то, что она всегда приносила им с Праймой одно лишь разочарование. Любовь и презрение… Ерунда. Разве это возможно? Презирать того, кого ты любишь? Разве это любовь?
Где-то внутри неё что-то клокотало, словно хотело вырваться наружу. Это были слова… какие-то слова, которые она не могла произнести. Очень хотела, но не могла.
— Любовь сильнее всего. А если сильнее оказывается презрение, то это не любовь. Разве не так?
Лирин понимала, почему он спрашивает это, с отчаянием вглядываясь в её глаза. Ведь Нарро — точнее, тогда ещё Дэйн — всегда думал, что родители его не любили. Но накануне Винард изрядно поколебал эту уверенность.
— Я не знаю, —
Он поморщился, а потом сказал то, во что Лирин даже не сразу поверила.
— Я думал забрать Рональду. Забрать себе. Пусть живёт в усадьбе, пусть… растёт, учится. Но… я не стану этого делать. Они нужны ей. Ей нужна семья, её семья. И я надеюсь — Винард сумеет перебороть своё презрение и понять… Дохлый кот, ну должен хотя бы кто-нибудь понять это! И он… он ведь не принёс её ко мне, боялся, что я её убью. Глупо, но… Возможно, ещё не всё потеряно.
Лирин не знала, что сказать.
Верила ли она в то, что Винард сможет перебороть презрение и понять: ключ к обращению Рональды — это любовь, которой ей так не хватает?
Нет. Лирин давно не верила в сказки. И понимала на собственном примере и примере их с Нарро родителей — для того чтобы понять подобное, нужна очень сильная боль. Похожая на ту, что мучила её последние шестьдесят с лишним лет.
Но тогда будет слишком поздно. И для Рональды, и для Нарро.
Она регулярно навещала родителей. Не каждый день, но довольно-таки часто. Ведь она всё равно продолжала их любить, несмотря на то, что они когда-то сделали. Или не сделали.
Родэн и Мара по-прежнему жили в деревне белых волков, только вот дом у них теперь был более скромным. Даже не дом, а домик. Тот они давным-давно продали, не желая оставаться там, где умер их старший сын. И теперь доживали свой век, медленно и постепенно старея, в уютном домишке, состоящем всего из нескольких комнат. И этаж там был лишь один, если не считать чердака, где хранился всякий хлам.
Своя комната в этом доме была и у Лирин, но она никогда не оставалась там на ночь. Просто не хотела. Она любила родителей, но долгое нахождение рядом с ними душило её.
Дом был полон чувством вины. Оно пропитало там каждое брёвнышко, каждую ниточку, скапливалось во всех углах, зависало под потолком, стелилось по полу. И в отличие от чувства вины, жившего в сердце Лирин и полного ожидания и робкой надежды, чувство вины в доме её родителей дышало безысходностью и отчаянием. Они ни на что не надеялись и ничего не ждали. И Лирин от этого было больно и горько.
Родэн и Мара узнали Нарро сразу, как только он впервые ступил на Великую Поляну в образе волка. Странно было бы не узнать собственного сына, пусть даже настолько изменившегося. И Лирин приходила к родителям не только затем, чтобы отдать им добрую половину жалованья. Она рассказывала им о брате.
Родэн и Мара даже помыслить не могли о том, чтобы подойти к Нарро и что-либо у него спросить. Они не считали, что вправе, и Лирин была согласна с этим. Ведь они когда-то отреклись от него.
В отличие от неё.
Но старший советник не могла отказать им в удовольствии послушать про сына. И рассказывала, стараясь при этом не смотреть на сведённые скулы отца и влажные глаза матери.
Несмотря ни на что, они гордились им. Лирин это видела.
А однажды Мара тихо спросила:
— Он… не простил тебя?