Сердце странника
Шрифт:
Нет, он не смог бы так жить. Какая самонадеянность полагать, что любую проблему можно решить, улизнув от нее, переложив на других! А ведь он улизнул. Или думал, что улизнул. Но все осталось по-прежнему: мать, не находящая себе места, Олежек, который и внимания-то не стоил, но занявший все мысли Ника в последние несколько месяцев.
Думая о матери, ему становилось стыдно, думая об Олежеке — досадно.
Хотел ли он всего этого на самом деле? Наверное, нет. Не хотел. Ни мать огорчать, ни с Олежеком ее связываться.
Глупо, иначе не скажешь. Ссоры эти — глупые. Мысли о мести — глупые.
Ничего не скажешь, хорош беглец! И что теперь Вера о нем думает? ВЕРА!
Вот уж не предполагал, что такой необыкновенно жгучий стыд может обрушиться на душу от упоминания одного имени. Наверное, и перед матерью не будет так стыдно, не говоря уж об отце.
Только теперь Ник понял, насколько глупо он должен выглядеть в глазах той, чье мнение о себе ценил больше всего. Как будто разом слетели с глаз шоры, мешавшие ему увидеть собственную неприглядную натуру.
ВЕРА.
Как же она была иронична с ним вначале! Но ничем не оскорбила, не отмахнулась. Пошла с ним. Вернее, повела его, как маленького, и тактично показала то, что он не хотел видеть. Какая же она умная! И будет большой удачей, если она не посмеется над ним, не расскажет всем в школе, как он прятался у нее на даче. Нет, не скажет. Ничего и никому. Она из Витькиной породы, хотя у нее есть папа и мама и ей тоже кто-то из них заправляет шарфик в куртку.
И зачем он солгал Витьке о том, что они с Верой?..
Вот еще одна глупость! Желание казаться взрослым и есть детство. Причем самое уродливое — позднее детство, осознаваемое как тяжкий груз и всеми силами отвергаемое.
Вот дурак!
Он уткнулся лицом в спинку дивана. Засопел тяжело, зажмурился.
Горечь подкатила к горлу вместе со страшным осознанием собственной слабости и никчемности. Он заплакал. Не плакал с семилетнего возраста, когда Женька Новиков вместе с пресловутым Костиком Игнатьевым оторвали ему красивый помпон на вязаной шапочке. Пускал потом слезу пару раз, но не плакал уже вот так отчаянно, навзрыд, с ощущением безграничного горя в душе.
Плакал долго и с удовольствием. А потом успокоился. Все внутри утихло, как после грозы.
«Я вернусь домой», — решил он с удивительной для себя ясностью.
«В городское управление по борьбе с компьютерными преступлениями поступило заявление от руководителя одной из столичных фирм. Потерпевший заявил, что неизвестный взломал базу данных его фирмы и нанес ей ощутимый ущерб. Также было заявлено о похищении крупной суммы со счетов фирмы. Сотрудники управления проводят расследование по данному факту. Мы же отмечаем, что за последние несколько лет преступления в компьютерной сфере становятся все более распространенным явлением. Причем преступники применяют самые разные схемы — от подсоединения к чужим телефонам до воровства номеров кредитных карт, с помощью которых в Интернет-магазинах закупаются компьютеры, комплектующие к ним и иные дорогостоящие товары…»
Валентина выключила телевизор и опустилась на диван. Никогда еще она не ощущала
Ох и разозлилась она на него! «Не твоего ума дело, за кем я гоняюсь! — кричала в ответ. — И не тебе о сыне говорить! В одном городе живем, а от тебя звонок раз в полгода! Что он от тебя, кроме алиментов, видит? А сам: бу-бу-бу, бу-бу-бу — не так воспитываешь, не так говоришь, не то делаешь. Больно умный? У самого не жизнь, а сплошная карусель. Баба там, баба здесь, баба еще где-то. И ты меня учить вздумал?!»
Танька, эта вечная свидетельница всяких скандалов в семье Захаровых (как будто носом чуяла!), еле спасла бывшего мужа Валентины от оскорблений действием, потому как та в пылу разборок имела обыкновение использовать в качестве довода любой предмет, попавший под руку.
А после Колькиного звонка так сама себя, что называется, завела, аж в груди закололо. Подруга Танька, взявшая добровольную обязанность каждый вечер «заскакивать на огонек», тут же принялась хлопотать в квартире, как в своей собственной. Достала аптечку, перерыла все кухонные шкафы в поисках целебного чая, который она, «как сейчас помнила», был где-то у Валентины.
— Вот, видишь, какие они, мужики-то, — полушепотом наставляла она, капая в стакан корвалол. — Все как один друг друга стоят. Мы для них — пустое место. Принеси-подай. Только о себе, только о себе.
Валентина, лежа на диване с мокрым полотенцем на лбу, с неприязнью констатировала, что всего две недели назад подруга восторгалась жизнью вообще и жизнью рядом с мужчиной в частности. Говорила о грустной, одинокой старости и стакане воды, который обязательно подаст в нужный момент любящий мужчина. И было совершенно непонятно, когда она была искренней — сейчас, хуля все мужское население, или две недели назад, когда мужики в ее устах представали самыми полезными созданиями, сотворенными природой.
В любом случае Валентине никого не хотелось винить в том, что болит сердце и назойливая Танька шарит по квартире. Хотелось только, чтобы сын снова вернулся в свою комнату. Забыть обо всем, вычеркнуть из памяти последние полгода.
Да вот выйдет ли?
— Так он хоть что-нибудь тебе сказал, Колька-то? Пять, шесть, семь… — выпытывала подруга, одновременно считая капли.
— Все хорошо, сказал, — в который раз повторила Валентина.
— И где это ему так хорошо, интересно? — зло пробормотала Танька. — Вот ведь, растишь, растишь, силы тратишь, головой об стенку бьешься, а где, спрашивается, благодарность? Десять, одиннадцать… Где хоть капля уважения, чуткости? Нету! Хоть ты умри тут. А что Олежек твой?