Сердце Сапфо
Шрифт:
Алкей был похож на бога солнца: копна золотистых волос, золотистая борода, золотистые волосы на груди. Мне казалось, ему хватит сил тащить колесницу по небу. Почему я сразу поняла, что наши жизни будут связаны? Он ходил вразвалку, и мне хотелось распахнуть перед ним мои чресла, хотя я была девственницей. Если не считать моего отца и деда, прежде мне не нравился ни один мужчина.
— Идемте — вам двоим нужно помыться! — сказал он Праксиное и мне и повернулся к стражникам: — Пропустите! Эти двое со мной — они мои прислужницы.
Стражники отступили, пропуская нас.
Петляющая тропинка, что вела к дворцу, была усыпана лепестками роз, затенена навесами из белого льна,
Алкей поторопил нас в гинекей, женскую половину дома, и наказал рабам нарядить нас и прикрыть наши лица золотыми тканями, как это делают ланеглазые девственницы с Востока. Мы чувствовали себя странно и необычно с полузакрытыми лицами и подведенными сурьмой глазами. Алкей, увидев нас, рассмеялся.
— Вы похожи на храмовых девственниц из Вавилона, готовых зарабатывать на приданое с незнакомцами, — сказал он. — Держитесь у меня за спиной, а когда я скажу — исчезнете. Делайте, что говорю!
Следуя за Алкеем и взирая на роскошное убранство, мы чувствовали себя как бестолковые служанки. В комнатах для гостей полукругом стояли ложа, на которых гости могли отдыхать, есть и пить. (На Лесбосе мужчины и женщины пьют вместе.) Здесь были предметы искусства со всего известного мира: золотые статуи из Лидии, инкрустированные драгоценными камнями, египетские гранитные фигурки кошек и богов, сторожевые львы из Вавилона. Сюжеты стенных росписей были довольно игривые — таких я еще не видела. По правде сказать, поначалу я даже смутилась. Нарисованная на стене девушка-флейтистка играла на фаллосе, словно это был музыкальный инструмент. Трое мужчин занимались любовью с гетерой и друг с другом. Неужели никто не обратил на это внимания, кроме меня? Гости вели себя так свободно, что даже не смотрели на эти изображения, словно они оставались для них невидимы. Время от времени мне попадалась на глаза моя красавица мать, но ее интересовали только важные гости, и она не узнавала меня в моем маскарадном одеянии.
Но столах были груды ячменных хлебов, дары моря, включая угрей и крабов, жареные овощи, блестящие в золотистом оливковом масле. Пирамиды свежих фруктов, окруженные острыми сырами и низкими вазами с прозрачным медом, отливающим бронзой. К возлежащим кругом участникам пирушки подносили небольшие столики, и те ели и пили до отвала. Мы с Праксиноей из опасения быть узнанными следовали за Алкеем, словно тени. Прежде чем возлечь и предаться чревоугодию вместе с остальными, он отвел нас во двор и оставил за громадным кратером для смешивания вина с водой — там нас никто не мог увидеть.
— Никуда не уходите, пока я не приду за вами, — сказал он.
Ни я, ни Праксиноя не имели ни малейшего намерения куда-то уйти. Мы закрыли лица покрывалами и замерли.
Запахи еды были слышны и во дворе, так что мы просто погибали от голода.
— Я сейчас умру, если не поем, — прошептала я Пракс.
— Ш-ш-ш, — отозвалась она.
Пир все продолжался. Наконец целые толпы рабов принялись очищать полы от рыбьих костей и кусков хлеба. Пролитое масло смывали с мозаичных полов, а прекрасные девушки-рабыни споласкивали гостям руки, обнося их кувшинами с водой. Сервировочные столики исчезли, появился громадный смесительный кувшин, и огромное количество вина, пахнущего цветами, было по традиции смешано с прозрачной, чистой
Я была на многих симподиях в доме моих родителей, хотя таких роскошных еще не видала. Я всегда держала рот на замке — мне очень хотелось спеть, но я боялась, что еще слишком молода и неопытна и только выставлю себя на посмешище.
Но Алкей ничего не боялся. Он начал первым и удивил меня, пропев свою песню в том виде, в каком услышал ее от меня. При этом он призывно улыбался, глядя в мою сторону, но никто не знал, кому предназначается его улыбка. Потом он продекламировал непристойные сатиры о Питтаке и его приспешниках, наслаждаясь гневом, который вызвали его стихи у гостей.
Мне было страшно за Алкея. Он называл эту компанию «пустозвонами и хвастунами», словно бросая им — или Питтаку — вызов. Стоя перед этим блестящим собранием, он издевался над их одеждами, их манерами, их самомнением. Было очевидно: он презирает их, и меня бросало в дрожь от страха за него.
«Давайте ж пить!» — воскликнул Алкей. Зачем мы ждем светильников? От дня осталась узкая щель! Зевс нам даровал вино, чтобы забыли мы свои печали, — Одна часть вина на две части воды. Наполните кубки до краев, содвиньте их — Пусть они толкутся, как придворные перед правителем:. Низкорожденным Питтаком, тираном нашего несчастного города, Все они громогласны в своих хвалах!Питтак был пьян и весел, но навострил уши, услышав обвинения Алкея, а потом и описание Лесбоса — «моего бедного, страдающего дома». Это был открытый бунт на симподии. Гости замерли в ожидании: что-то сейчас предпримет Питтак.
Но он был столь же хитер, сколь Алкей — дерзок. Он слушал. Задумчиво внимал словам Алкея. Может, он делал вид, что эта хула не имеет к нему отношения? Он даже шутил со своими прихвостнями, словно оскорбления Алкея не достигали его ушей. Но сомнений в том, что он все слышит, не было. Питтак вовсе не был глуп. Он мог мгновенно отличить предателя от лизоблюда. В этом и заключалась его сила.
Потом Алкей сделал кое-что еще более скандальное. Он внезапно вытащил меня из тени — и я оказалась в центре собрания. Он потребовал, чтобы я начала петь, словно я была флейтистка или гетера. Театральным жестом он всучил мне свою драгоценную кифару.
Публика изумленно посмеивалась. Кто эта девчонка, эта «гостья с Востока», что прячет лицо под покрывалом?
Я испугалась. Не только потому, что тут были моя мать и Питтак: я была здесь единственной девушкой, к тому же незваной гостьей. Сердце мое колотилось как сумасшедшее. Но я каким-то образом умудрилась открыть рот, и моя богиня-хранительница спасла меня: